8. (2/2)

— Лёва!

— И стоит такое чудо совсем не дорого! Как Ваш дом, машина, все квартиры, обе почки и миллиончик сверху, — Бортник, наконец, объявил цену, похлопав Шастуна по плечу. — Как соберёте необходимую сумму — звоните, — и после этих слов он подмигнул мужчине, мол, на связи и красивой походкой почесал в общагу, вместе со своим другом.

Вот это наглость.

Но Арсений Сергеевич лишь смеётся и идёт дальше по своим делам, оставив парней одних.

— Ты сейчас опять на тренировку? — спрашивает Лёва, у которого сейчас будет добрых два-три часа, чтобы пострадать херней, погулять или вообще подготовиться к какому-нибудь предмету. Но Бортник, естественно, выберет первый вариант и будет валяться в кроватке и смотреть рандомную комедию.

— Да, — обречённо вздыхает парень, сворачивая на лестницу, — Причём, до ночи.

— М-да… не повезло… — Лёва сочувствующе кивает, заранее зная, что друг придёт к ночи. Если не к утру.

— Ага. А я ещё и тулуп неправильно сделал… Меня повесят, — он кисло улыбается, направляясь в сторону общежития. А потом его ведёт в сторону, а в глазах темнеет на пару секунд, и в итоге мальчишка прислоняется к стене, опускаясь на пол. Но с холодной плиткой ему не дали встретиться только руки Бортника, который вовремя успел поймать спортсмена.

— Антон! Ты вроде Шастун, а не Пизанский, — шутка, конечно, крутая, да и вовремя, да вот только парню бы отойти от этого недо-обморока, и будет вообще супер, — Тебе поесть надо, понимаешь? Иначе ты и на тренировке упадёшь. И нас реально казнят.

— Я поем. Только переоденусь и обязательно поем, — тихо отвечает он и, держась за руку Бортника всё же доходит до двери в комнату.

Треники и кофта всё ещё спокойно лежат на кровати, в ожидании хозяина, который только что вошёл в помещение. Зато коньки были в чехлах, убраны в сумку и стояли около шкафа. Какой идеальный порядок.

— Ты обещал поесть, помнишь? — аккуратно уточняет Бортник, помогая другу собраться, — Нормально поесть.

— Я поем, — равнодушно кивает Антон, а потом удерживает руку Лёвы, которой последний потянулся к телефону, что лежал на шастуновской тумбочке, — Мне кажется… я влюбился. И, если это так, то просто убей меня.

— Что случилось? — голос парня звучит уже более обеспокоенно. Нет, дело не в том, что Бортник считает друга волком-одиночной… Но и сам Антон на девушек смотрит только на уроках. И то, только на их спины или затылки, ведь временами, кроме как тупить в волосы своих одноклассниц, делать нечего. Ну а про парней даже говорить нечего. На них Шастун не смотрел вообще.

— Да вот мне самому интересно… — задумчиво хмыкает парнишка, усаживаясь на кровать, — Вот что такое любовь?

— Ну… это когда бабочки там в животе… э-э… наверное, когда ты не можешь и дня прожить без любимого человека, хочешь дарить ему заботу… Не знаю… может быть… желание его обнимать, целовать, да и просто быть рядом, — парень озвучил своё мнение, желая поддержать друга. Ибо, если Антон и правда влюбился, то всё. Можно вызывать катафалк. Арсений его повесит, а потом повесит Бортника и вскроется сам, — Но ты, конечно, нашёл время для романтики… У тебя олимпиада… Пекин… Какой любить?

— Знаю. Поэтому просто спрашиваю, — кивает мальчишка, а в руках появляется плюшевая игрушка в виде авокадо, которую Антон начинает обнимать, поджав под себя ноги.

— О нет-нет-нет! Не смей загоняться! — Лёва начал трясти друга за плечи, ибо, если тот снова уйдёт в себя, то, ну, всё. Фенита ля трындец, — Ты чего, Антош? Давай ты после чемпионата мира всё делать будешь? А?

— Лёв… ладно, если бы это была девушка… — вообще супер. Ладно, Бортнику то всё равно — для него Антон — это Антон. Немного тупящий и неумеющий нормально разговаривать с людьми, но всё тот же родной, красивый и с вечными проблемами, что связаны с желудком, — Но это чертов парень. Даже хуже. Мужчина, — мальчишка поднимает взгляд вверх, встречаясь с офигевшим взглядом друга.

— Только не говори, что это Ар…— но договорить ему не дают. Шастун начинает часто-часто кивать, закусив нижнюю губу.

— Что мне делать? — Лёва понимает — это трындец. Влюбиться в собственного тренера! Да ещё и перед олимпиадой! Любая Санта-Барбара нервно курит в сторонке.

— Но у вас же разница почти восемь лет… — задумчиво тянет мальчишка, приложив большой и указательный пальцы к подбородку, — Собственно… столько ему и светит, если вы потрахаетесь.

— Лёва! — кричит Шастун, заливаясь румянцем, — Иди к чёрту! Мне шестнадцать, если ты не забыл!

— Я помню. Но если честно… — вздыхает он, усаживаясь на пол, — Такое чувство, что тебе одновременно и двадцать пять, и пять. Ты многое знаешь и умеешь держать лицо, но мне приходится объяснять тебе такие простые истины…

— Ой, ну всё, — отмахивается мальчишка и, поднявшись с кровати, начал переодеваться. Он, как никак, обещал нормально поесть. А чтобы его не вырвало на льду — надо подождать, пока еда более менее переварится. Благо, там сегодня какой-то суп.

— Чеши уже. А то опоздаешь и получишь по щам.

— Уже бегу, мой дорогой друг.

***</p>

По закону Архимеда — после сытного обеда, чтобы жиром не заплыть, очень надо покурить. Именно с этим девизом Антон поджигает сигарету, сидя на корточках за уличным катком.

— Ну вот какой из меня спортсмен, Арсений Сергеевич… — тянет он, чувствуя, как леденеют конечности. Ну да, зачем с насморком и приближающейся олимпиадой, что-то нормальное надевать наверх? Верно. Нафиг надо.

— Отвратительный, — вещает голос сверху, от которого у Антона в зобу спёрло.

Ну нет… Ну пожалуйста! Не надо, а…

— А-то я думаю, что это от тебя перед тренировками так приятно пахнет. А вот оно что, — мальчишка чувствует, как внутри всё резко упало. Ему страшно. Правда страшно. Ведь никогда раньше голос Арсения не звучал настолько строго. И, если раньше можно было услышать только полное равнодушие и холод, то сейчас явно чувствуется раздражение. И ведь мужчина его даже не скрывает, а в голубых глазах, которые вмиг стали синими, явно виднеется шторм.

— Арсений… Серг…

— Бегом на каток! — он с силой берет мальчишку за руку, заставляя встать с земли и, накинув на его плечи свой пуховик, направляет в сторону здания, — Ох, ну ты у меня и попляешь. Будешь пятерные тулупы и четверные аксели прыгать. А ещё либелу крутить до тех пор, пока меня не стошнит.

Одним словом, Антону — конец. Он больше всего на свете боялся того, что Попов узнает о вредной привычке, которую он так умело скрывал. Но, как говорится — тайное становится явным. И явным оно стало очень не вовремя.

Шастун туго шнурует коньки, на которые потом натягивает нижнюю часть трико, чтобы шнуровка не мешала, потом снимает чехлы и, отложив их на скамью, выходит на лёд.

— Я тебе обещал наказание? Обещал, — отвечает на свой же вопрос Арсений и достаёт из кармана телефон, — Будешь делать все прыжки: от самых дешёвых, до самых дорогих. И, если мне что-то не понравится — начинаем сначала. Всё ясно? — Антон начинает часто-часто кивать, словно он — кукла, которую решили потрясти, — Вперёд. Начинаем с двойного акселя.

Парень уверенно набирает скорость, и вспоминая, как этот прыжок выглядит со стороны, обхватывает себя руками и, сделав два с половиной оборота, отталкивается от земли. Точнее, ото льда. И так как подлетел он достаточно высоко, то уже было расслабился. Но Арсений Сергеевич и «слезть с живого Антона» — вещи не совместимые ну вот вообще.

— И что это? Спина зигзагом, руки к себе прижал, а с ногами что? Почему такие кривые? Ты что сейчас сделал, м? Прыжок горного барана или двойной аксель? — надежды на то, что тренировка пройдёт спокойно — умерли. Разбились о каменную душу Попова, — Ещё раз.

На этот раз Шастун учёл все замечания мужчины и, специально выпрямившись, снова делает прыжок, стараясь уследить за собственными ногами, ведь в них старшему что-то тоже не понравилось (но вот что именно — хрен знает).

— Плохо, — коротко отвечает Арсений, спокойно держа руки на груди. Круто ему. Он сидит в кресле, смотрит на страдания своего ученика и вообще в его жизни всё хорошо. Садист. Самый настоящий, — Ещё раз.

В итоге, с чёртовым акселем Шастун возился аж полчаса и, когда парень уже захотел заорать матом, несмотря на то, что не матерился раньше никогда, Попов наконец выдал «сойдёт» и озвучил следующий прыжок.

И снова претензии. Тут не так руку поднял, тут ноги кривые, тут на лице не те эмоции, а сейчас Антон слишком вымученно смотрит… Короче, пытался придраться ко всему. И, даже если прыжок был выполнен идеально — Арсению было всё равно. Он просто говорил своё резонное «плохо» или «ещё разочек. Для закрепления».

В итоге, к произвольной они пришли только к половине десятого вечера, когда парню хотелось уже просто умереть, чтобы не танцевать. Но он знал — ещё часа три Арсений с него точно не слезет.

А коньки начинают больно сдавливать стопу со всех сторон, одежда и волосы липнут к телу и лицу, принося ещё больший дискомфорт. Да и вообще, ему жарко. Очень жарко. В помещении всего плюс десять, а Антон все никак не может остыть после такой «разминки».

— «Вот было бы неплохо сейчас в обморок шмякнуться… — думает он, вслушиваясь в первые аккорды, — Тогда я очнулся бы уже в своей комнате… в кроватке…»

Но судьба — сволочь. И ей абсолютно ровно на то, что какой-то там фигурист сейчас вскроется первой попавшей льдинкой. Поэтому, естественно, закрывает акцию «бесплатно шарнись в обморок» и, показав Антону средний палец, красиво уходит в закат.

— Ну давай, давай! Прыгай сальхов с обеих ног! Дава-ай! — кричит мужчина и ударяет по бортику кулаком, — Ага. Давай. А потом судьи тебе баллы снимут!

Честное слово, Шастун уже думает о том, что лучше бы Арсений его выпорол. Причём так, что мальчишка потом сесть не сможет недельку-другую. Но прыгать и крутиться весь вечер — реально пытка.

***</p>

Экзекуция заканчивается почти в час ночи. Охранник, сидящий на входе смотрел, наверное, десятый сон, а Антон в это время ещё до кровати не добрался.

Глаза слипаются, ноги болят и гудят, а коньки с них снять — это что-то за гранью реальности. Плотная ткань практически слилась с кожей подростка и, когда её стали отрывать, то, естественно, осталась целая куча красных «узоров» на ногах парня.

Больно? Да. Фигово? Да. Курить хочется? Определённо да.

— Спокойной ночи, Шастун, — абсолютно холодно кидает Арсений и покидает каток. На его лице, из всех эмоций, видно только презрение, гнев и… жалость?..

Нет, ему же не показалось? Это ведь не фантазия сонного мозга, так, да?

— Спокойной, Арсений Сергеевич… — уже больше для себя говорит он, натягивая на больные ноги ботинки.

Пора в общагу. Там его ждёт Лёва… Дорогой, любимый, родной Лёва. Для которого Арсений — засранец, раз мучает его любимого Антошечку.

Подобные мысли заставляют парня улыбнуться и начать улыбаться. Широко, словно он какой-то дурак. Ну, либо у него проблемы с психикой.

К слову о них… Что-то он уже десять часов не загонялся. Непорядок.

— Я разочаровал любимого человека, — ну вот. Теперь всё так, как и должно быть. Год же выстраивал свою психику, чтобы вот так её сломать? Не, ну это талант.

Антон никогда не говорил и не говорит, что он ничтожество и всё в этом роде. Никогда себя не оскорблял и не собирается, ведь цену себе знает. Знает, что поклонников и поклонниц у него хоть жопой жуй. Знает, что его бы хотели тренировать многие преподаватели страны. Да что уж тут. Хотя бы просто вести какой-нибудь предмет, чтобы быть причастным к победе России.

Антон знает, что так, как он никто ещё не катался. И вряд ли сможет. Да, у него не было таланта. И все, чего он добился – чисто упорный труд обоих. Ведь все тренеры просто опустили руки, предварительно махнув ими на ребенка. Но Попов и начал развивать то, что Антон умеет, далал это постепенно, чтобы сделать из простого Шастуна звезду. И, собственно, у него это получилось.

Да вот только цена вышла слишком большой для обоих.

И, когда один срывается — другой заглушает чувства в никотине и селфхарме. А ещё в вечных загонах (не то, чтобы вечных, ведь Шастун частично восстановил свою психику, но в последнее время система даёт сбой).

Антон выстраивал своё внутреннее спокойствие больше года. Искал себя, расставлял всё по полочкам, учился забивать болт на мнение недоброжелателей, пытался оставить прошлое в прошлом… А тут в один момент всё рухнуло. Он виноват. Он расстроил Арсения. Реально расстроил, раз мужчина начал проявлять по-настоящему живые эмоции. Это была даже не маска. Каждый едва дергающийся мускул, расфокусированный взгляд… и эти потемневшие глаза…такие синие-синие, словно море во время шторма и чуть затуманенные — видимо, всё же правда переживал за состояние парня.

А сейчас стоило бы выбираться с катка и идти в сторону родной общаги. Да и Арсений собирался зайти, чтобы проверить состояние своего ученика. Но теперь чёрт его знает — придёт или нет.

***</p>

В общежитии тепло. Стоит родной запах старого, покрашенного дерева и дешёвого ковролина. А ещё чувствуется запах плитки. Да, его сложно уловить, но он всё же есть.

Антон поднимается на третий этаж. Идёт он медленно, еле передвигая ногами, которые продолжают неистово ныть. А ведь ещё надо почистить зубы, переодеться и как-то умудриться не разбудить Лёву, который наверняка уже дрыхнет.

Шастун открывает дверь на этаж и, отсчитав родную вторую дверь слева, открывает её собственным ключом, проходит внутрь. Первым делом он решает переодеться.

Сумка летит на пол, а в руках оказывается футболка и обтягивающие штаны, которые висели на худом теле как минимум полгода. И всего через три минуты силуэт подростка оказывается в ванной.

— А ты у нас любишь чистоту, да? — слышится голос сзади. И, если честно, то парень настолько задолбался и привык, что даже не дёргается. А лишь спокойно продолжает чистить зубы разглядывая себя и мужчину в зеркале. Но в ответ кивает, ведь так и есть — Антон чёртов чистюля. И не умыться перед сном – смерти подобно, — Ясно. Я таблеток принёс, как и обещал, а ещё пластыри и капли от насморка.

Шастун что-то утвердительно мычит, а после, набрав в ладони воды, вбирает её в рот, чтобы избавиться от зубной пасты.

— Спасибо большое, Арсений Сергеевич, — мальчишка едва улыбается, не находя в себе сил поднять взгляд наверх. Ему стыдно. Правда стыдно за свои поступки, но поделать с этим что-то он не может. Признает, что зависим, — И… простите. Пожалуйста…

— Это твой выбор. Честно говоря, мне на это все равно, главное не наглей. А по шее ты сегодня получил за то, что больной сидел на морозе без верхней одежды, — спокойно отвечает старший, приклеивая к чужой футболке пластырь, — Не смей открывать окно. Утром, как проснёшься, сразу выпей противовирусные и витамины. А ещё воспользуйся каплями.

— Хорошо, — кивает подросток. Естественно, он не будет открывать окно (как минимум потому, что никогда так не делал) и, конечно же, он выпьет несчастный циклоферон. И уж точно закапает капли в нос. Не, если его «гнилая душа» просто вытекает из носа — это ещё терпимо, но когда не остаётся возможности дышать носом — то всё. Хоть стой, хоть умирай.

— С понедельника ты снимаешься со всех уроков официально. А через две недели у тебя фотосессия. Может, интервью возьмут, так что будь готов отвечать на самые идиотские вопросы, — спокойно предупредил Арсений и, похлопав подростка по плечу, вновь пожелал ему спокойной ночи и направился к выходу, — До завтра.

— До завтра, — в ответ кивает мальчишка и, собрав комплект из полотенца для лица, зубной щётки и пасты, пошёл наконец в комнату, чтобы лечь спать.

Голова соприкасается с подушкой, а ноги, которые наконец перешли в горизонтальное состояние, перестают болеть, доставляя своему хозяину массу удовольствия.

А ведь он так нормально и не поел, хоть и обещал Лёве. Только какой-то суп, и то – две ложки.

Чёрт. Что ж такое то. Не день, а мука какая-то. Но он надеется, что хотя бы алгебру на пять написал. Собственно, это он узнает уже утром. А сейчас надо лечь спать.

Во мне идеальный порядок</p>

И такой же бардак напоследок… </p>