Часть 44. Почаевы (2/2)
— Я слышала. Температурящие дети бывают очень капризны. Их все и всё раздражает. Они хотят, чтобы их оставили в покое. Пусть спит. Сон — самое лучшее лекарство. Я напишу препараты. Распишу, как их принимать, и вышлю на вайбер.
Ольга слушала такой умиротворяющий, такой родной, милый ей голос и чувствовала, как до зуда в пальцах хочется к Люде: видеть её, прикасаться, слушать, как она что-то рассказывает, или просто молчать. И даже можно без секса.
«Я влюбилась!» — вдыхала и вдыхала воздух, пока не ощутила, как разошлись рёбра до предела и ещё чуть — она лопнет, как воздушный шарик.
Выдыхала по чуть-чуть, представляя, как почти прозрачный латекс насыщается синевой, становится всё меньше и меньше, и вот он уже поместился в ладони, и она его зажимает в горсти и прячет…
— Как Соня? Вы полоскали горло? — резкий голос матери прозвучал как выстрел.
Ольга вздрогнула. Посмотрела виновато:
— Ой! Я забыла, — вскочила. — Сейчас.
— Ну кто б сомневался! — Тоненько выщипанные брови Софьи Михайловны сошлись у переносицы. — Не надо. Она, скорее всего, уже потеряла свои ценные свойства. Боже, ну неужели я так много попросила? Травы сейчас такие дорогие, — сказала, выходя из кабинета.
Ольга сжала кулаки. «Господи! Я хоть когда-нибудь найду с матерью общий язык? Ну вот как можно, сказав три фразы, довести меня до желания спустить эту траву в унитаз?!»
Оля наклонилась к дочери. Глаза у той были закрыты. Прислушалась к дыханию. «Спит. Вот и хорошо».
***</p>
— Соня уснула, — Ольга вошла в кухню. А что это за запах? — Она подошла к матери, склонившейся над газовой плитой.
Софья Михайловна держала над горящей конфоркой какие-то белёсые трубочки, которые ярко горели, испуская вонючий сизый дымок.
— Что ты делаешь?
— Это чесночные палочки. Мощнейшее средство от микробов. Они, когда тлеют, испускают фитонциды. Их надо разнести по всем комнатам. — Протянула дочери три штуки. — Поставь в вазочку, отнеси к Соне. Оставь у изголовья.
Ольга, взявшая было палочки, ткнула их матери обратно со словами:
— Ну это уже вообще ни в какие ворота не лезет! Зачем Соне дымом дышать? Средневековье какое-то. — Подошла к окну, повернула ручку, открыла.
— Вера Павловна только так от гриппа и спасается! — сердито выкрикнула ей в спину мать. — Они у неё всю ночь тлеют вокруг кровати, а утром она встаёт здоровёхонька!
— Ну ма! Ну как можно такой белиберде верить? Они у тебя уже все сгорели. Да и какой дурак будет утыкивать постель тлеющими палками?
— А Вера Павловна сказала…
— Ну да, ведь это она тебе о какашечном обёртывании рассказывала?
— О фекальном, — буркнула Софья Михайловна, пристально рассматривая чудо-средство. — Да, что-то с ними не то. Надо будет ещё раз всё у неё хорошенько расспросить. — Бросила палочки в мойку. — Лучше сделаю аромакулоны.
— Да, лучше их сделай. А что это хоть такое? — Оля перестала рассматривать улицу за стеклом. Повернулась к матери заинтересованным лицом. — Надеюсь, это хоть не из фекалий делается?
— Вот зря ты так недоверчиво к калу относишься. Вера Павловна такими обёртываниями огромный чирей вылечила без операции, которую врачи только и предлагали!
Ольга поморщилась:
— А как по мне, так лучше вырезать.
— Да конечно, тебе лишь бы вырезать. Никакого уважения к телу. Это потому, что ты его не принимаешь.
— Почему это?
Софья Михайловна подступила к дочери и зашептала горестно:
— Потому что тебе нравятся женщины. Значит, ты хочешь быть мужчиной? — смотрела на неё испуганно. — Я читала, что у таких женщин даже щетина начинает расти. — Глаза её испуганно округлились. Она зашарила ими по дочкиному лицу.
— Это часом не в книге о моче написано? — выдавила та.
— Очень остроумно! — обиделась Софья Михайловна. — Я, знаешь как, переживаю!
— О чём? О щетине?
Ольгу взяла злость. У неё было такое волшебное настроение! Но мать его, конечно же, испортила.
— Мам, ты даже представить не можешь, как много таких, как я! И ни у кого щетина не растёт!
— Ты там знаешь.
— Ну конечно, всё знаешь ты. Да ещё Вера Павловна…
— Ох, я не представляю, что будет, если она узнает о тебе. — Софья Михайловна приложила руки к груди.
— А что будет? Нет, я не понимаю, что такого страшного и предосудительного я совершила?!
Ольга едва сдерживалась, чтобы не заорать. Ей хотелось схватить мать за грудки и вытрясти из неё эту уринофекалощетинистую дурь!
— Почему вы нормально относитесь к алкоголикам и наркоманам, но ненавидите таких, как я?! — спросила с покрасневшим от гнева лицом. — Какой вред я вам причиняю?!
— Успокойся. — Софья Михайловна сделала несколько пассов руками — первейшее средство помощи для нервничающих. — Ну при чём здесь вред? Просто в обществе должен быть порядок, понимаешь? Нормы. Только тогда оно может функционировать. Женщина должна жить с мужчиной, дети должны ходить в школу…
— А о здоровье членов социума должны заботиться врачи! — подхватила Ольга. — Но ведь это не мешает тебе лечиться мочой и калом!
Софья Михайловна застыла с разинутым ртом, пытаясь найти весомые аргументы. Ничего путного в голову не приходило.
— Зато я хоть что-то делаю для выздоровления Сонечки. А ты даже траву не процедила!
— Зато я позвонила Людмиле Ивановне, и она прописала курс лечения! Она даже хотела прийти к нам, чтобы послушать Соню, но та категорически отказалась.
— Как отказалась? Почему?! Это же такая возможность!
— Без понятия. Но получилось нехорошо. Соня начала кричать, что она не хочет, а Люда это всё слышала…
— Люда? Вы с ней общаетесь?
Оля кивнула:
— Да. Приходила ко мне на сессию. Ей очень понравилось. — Она не сдержала улыбку. — Хочет ещё прийти.
— О-о-о, — протянула Софья Михайловна задумчиво, изучающе глядя на дочь. — У Людмилы Ивановны есть какие-то проблемы?
Ольга прищурилась. «Так я тебе и рассказала».
— Ну а у кого их нет?