Часть 41. Ольга Викторовна (2/2)

— А Дашин отец?

— Так, студенческое увлечение. Нет, даже увлечением не могу его назвать. Пристал ко мне как банный лист. Ну и получилась Даша.

Некоторое время шли молча. Ольга раздувала ноздри, жадно вдыхая воздух с ароматом духов Муромцевой. Горчинка в сочетании с лёгким цветочным запахом настраивала её на романтический лад. Очень хотелось усадить Люду на скамейку и целовать, целовать…

— Понимаете, я ведь никого по-настоящему и не любила, — её отвлёк голос Людмилы. — Все мужчины, с которыми у меня были отношения, какие-то они никакие. Или это я такая? Ведь все они женаты, значит, устраивают своих жён. Иначе зачем быть вместе?

Может, мои рассуждения наивны, потому что далеки от реальности. Мне ведь так и не удалось почувствовать, что это такое — любовь. Вдруг её вообще нету! Выдумки писателей. Как философский камень у алхимиков.

— Вот-вот! Выдумка, скорее всего! И падает какая-нибудь Марьванна, измотанная бесчисленными заботами дня, в постель. Безропотно исполняет супружеский долг. Проваливается в сон, такой же паршивый, как и прошедший день. Но знаете, что интересно? — Ольга остановилась и указала на скамейку, почти скрытую за большим кустом, в нескольких шагах от прогулочной дорожки. — А давайте присядем?

— Давайте.

— Так вот, — продолжила Ольга, когда они расположились на лавочке, — эта же Марьванна будет громче всех кричать, что кто-то имеет что-то, выходящее за рамки супружеских обязанностей!

— Почему это?

— Да потому что она чертовски боится того, о чем не имеет ни малейшего представления! Всё, выходящее за рамки привычного болотца, для Марьванны априори — зло! Вот и начинает она защищаться, то есть нападать. И бросается со всей злобой, накопившейся от жизненной неудовлетворённости, на тех, кто смеет быть другим. Такие особы самые ярые гомофобы и есть.

— Может и так.

— Я ведь о вас тоже так сперва подумала: «Ещё одна Марьванна». И так мне обидно стало! «Какая интересная женщина, а в голове такой бардак!» — произнесла Ольга полным страсти голосом, соединив ладони перед грудью, подняв голову к звёздам и огромной, застывшей прямо над ними луне.

— Ну почему бардак?! — сквозь смех спросила Людмила.

— Ну а как же? — Ольга воззрилась на свою собеседницу. — Наш родительский долг — это пресечь! Девочки должны любить только мальчиков! Иначе они будут несчастны! Да, моя тётя уже пятнадцать лет живёт с женщиной, и они счастливы, — проговорила она, скопировав гневную интонацию Муромцевой.

Люда сквозь хохот выдавила:

— Так ведь то в Аме… в Аме-е-ерике.

— Ну я же говорю, бардак! — Ольга положила ладонь ей на колено и медленно проскользила чуть вниз по капрону, облегающему ногу, прежде чем убрать её.

«Надеюсь, я не перешла грань приличия? — стрельнула глазами на задеревеневшую Людмилу. — Хоть бы не убежала. Я хочу её поцеловать. И если я этого не сделаю, буду жалеть всю оставшуюся жизнь».

Заговорила нарочито уверенным голосом.

— То есть живи мы в Америке или в любой европейской, лояльной к секс-меньшинствам стране вы бы?..

— Мне трудно судить. Я не знаю, как ответить, — нога Людмилы спряталась под скамью.

— Я вас понимаю, — Ольга побарабанила пальцами по доске, возле складки пальто Людмилы.

Желание поцеловать её вытеснило из головы всё. Правда, ещё оставался страх сделать ей неприятно, оттолкнуть от себя. Не зря же человек ногу-то убрал. — А вы когда-нибудь целовали женщину?

— Я?

«Чёрт! Ну вот чего я лезу?! Пускай себе идёт своей дорогой… Но ведь хочется-то как!»

— Этот вопрос я задала своей бывшей коллеге в бытность мою руководителем драмкружка в доме творчества. Уж не упомню, с чего беседа началась, но я её спросила об этом. — Ольга тихонечко хихикнула. — Она моментально покраснела лицом и такую брезгливую гримасу скорчила, что любая актриса обзавидовалась бы. И как заорёт голосом таким противным, как училка: «Как можно! Это же женская кожа!» — «А что с ней не так?» — я типа удивилась. «Вы что, она же такая, такая! Фу!» Вот так мне ответила Наталья Григорьевна. А я ей так изумлённо: «То есть ваша кожа — это фу?!» А она уже пыхтит как паровоз. Глаза выпучила: «Почему это моя кожа фу?!»

— Потому что она женская! — выкрикнули Ольга и Людмила в унисон и расхохотались.

— Я тогда так и не посмела сказать, что нет ничего приятнее, нежнее, восхитительнее женской кожи. — Ольга осторожно прикоснулась к ямочке на подбородке Людмилы. Бережно провела кончиками пальцев по верхней губе. Почувствовала, как обдаёт их тёплое дыхание.

— Вы целовались с женщиной по-настоящему?

Муромцева помотала головой.

— Ну так не годится, — вымолвила Ольга строго.

— Почему?

— Потому что…

Взяла обеими ладонями её лицо. «Не отталкивает!» — пронзила радость. Прижалась к щеке приоткрытым ртом, выдохнула жарко и поймала её губы своими. Сжала их, забрала ртом. Застонала от желания. Толкнулась языком в сомкнутые зубы. Прервала поцелуй. Ткнулась макушкой Люде в шею. Замерла, дрожа.

И вдруг почувствовала поцелуй в макушку — раз, второй. Теплые пальцы гладили её волосы.

И опять целовались. Долго и жадно. В груди заныло сладко и потекло патокой в живот, хлюпнуло жаром между ног.

— У меня есть ключи от квартиры. Пустой. Поехали?