Часть 41. Ольга Викторовна (1/2)

Люда! Подождите!

— Ура! — выдохнула Ольга, догнав Муромцеву. Поспешила поделиться только что пережитым волнением: — Выхожу из раздевалки, а вас нет нигде! Я бегом на улицу. И вот! — засияла улыбкой.

— А где Лера? — спросила Людмила, заглядывая Ольге за спину.

— Не знаю. Наверное, ещё переодевается.

— А вы разве не вместе?

— В смысле?

— Ну… — Муромцева замялась.

Ольга склонила голову к плечу и, прищурившись, посмотрела ей прямо в глаза:

— Вы решили, что у нас с ней отношения?

Люда кивнула.

— Но почему?

Серые глаза метнулись в сторону.

— Две женщины. Одна из них, я знаю точно, предпочитает женский пол, идут в раздевалку. А до этого они стояли обнявшись. Кроме того, — в её голосе прозвучали обвинительные нотки, — Лера вам всё время укладывала голову на плечо. Что здесь ещё можно подумать? И я фильм смотрела о том, как две женщины в спортзале, прямо на грязных матах…

— О-о-о! — простонала Ольга и расхохоталась. Закашлялась. Вытерла слёзы. — Извините, ради бога, — приложила ладонь к груди. — Может, прогуляемся там? — указала на скверик через дорогу. — Погода чудесная.

— С удовольствием!

Они медленно шли по аллейке, выложенной тротуарной плиткой.

— Вот так всё время спешишь и не замечаешь, какая красота кругом! В свете фонарей листва такая волшебная! Словно в сказке, правда? — глаза Люды лучились.

— Ага! Я ещё обожаю смотреть на падающие снежинки в свете фонаря. Подставишь перчатку и рассматриваешь каждую. Все разные. Такие красивые!

— А я в детстве любила ловить снежинки ртом, — рассмеялась Люда. — И мама всегда кричала, что я простужу горло. Но я была такая упёртая! Спрячусь за заборчиком фигурным, типа меня не видно, и стою, разинув рот, или снега наемся.

— Я в детстве сказки придумывала о балах снежинок. И сама танцевала, задрав голову, глядя на их кружение, пока не падала в снег, — произнесла Ольга мечтательно. — Куда всё подевалось: умение удивляться, радоваться мелочам, не бояться быть собой?

Помолчала.

— Знаете, у меня есть очень интересная знакомая. Она лесбиянка, которая никогда этого не скрывала. Правда безбашенно для нашей страны? — стрельнула глазами на Людмилу. Та шла рядом, уставясь себе под ноги. Ольге очень хотелось заглянуть ей в лицо: слушает ли или погрузилась в своё?

— Как-то мы с ней беседовали на эту тему. Меня, как ту ещё трусиху, очень волновал вопрос: как она так может? Она мне сказала, — и Ольга забасила, пытаясь передать голос своей знакомой: «А ты посмотри на меня. Я похожа на ту, которой мужики нравятся?» А она здоровая кобыла, мужиковатая. Плечи — во! И бюст не подкачал! «Ну а если по внешности не понять?» — спрашиваю. А она пожала плечами своими борцовскими и отвечает мне серьёзно-серьёзно так: «Да какая разница! Или ты сама хозяйка своей жизни, или все кому не лень вытирают о тебя ноги». Я говорю: «Но ведь многие друзья, знакомые, узнав такое о тебе, станут осуждать, могут прекратить всякие контакты». А она как заржёт: «Вот и хорошо! Естественный отбор! Поверь, что твоё, с тобой останется. Так зато жить будешь и уважать себя будешь». Вот такой был у меня с ней разговор.

— Говорить всегда легче, чем делать, — вдруг сказала Люда зло.

— У Самохиной слово с делом не расходится.

— Но ведь вы тоже сказали вашей матери о том…

Ольга не сдержала нервный смех:

— Ну да, после того как Мишка ушёл к другой, потому что уже невозможно было терпеть это. У нас ведь как в семье принято было… Да и сейчас не особо что-то поменялось. Сор из избы не выносить. Пускай хоть камни с неба! Мы продолжаем делать вид, что ничегошеньки не происходит. Почаевы — на позитиве! — И вдруг свистнула залихватски-оглушительно. Словно в ответ позади них каркнула ворона, прямо над головами громко захлопали крылья.

Людмила прижалась к Ольге. Та моментально её приобняла.

— Я испугалась. Так неожиданно. Извините, — Люда дёрнулась в сторону. Ольга растерянно опустила руки и остановилась.

— А почему вы раньше не поговорили с мужем? — Люда тоже стала, повернулась к ней.

Ольга сложила губы трубочкой. Выдохнула-выдула сизое облачко пара, повисшее на мгновение и растаявшее. Подошла к Муромцевой.

— Позвольте? — взяла ту под локоток и потянула за собой. — Я курила в студенческие годы. Это было так волнительно-загадочно — значимо восседать на подоконнике, закинув ногу на ногу, держа в одной руке чашечку кофе дымящегося, а в другой — сигарету, аристократично зажатую между средним и указательным пальцами, выгнутыми наружу, чтобы рука казалась длинной и красивой. С тлеющего кончика сигареты тоже поднималась струйка дыма. И между этими струйками — твоя голова, забитая мыслями о себе, такой прекрасной и мудрой, — она фыркнула. — Всё происходящее вокруг меня, да и со мной, казалось чем-то сродни репетиции спектакля, в котором я, конечно же, буду исполнять главную роль. Бенефис, так сказать. Как выражение признания мастерства бенефицианта.

Моё замужество, даже ещё беременность, были продолжением репетиции. — Она зябко повела плечами. — Казалось, что я в любой момент могу от этой ноши избавиться. А когда мне показали новорожденную, меня как громом ударило! Какая, нафиг, репетиция? Я в ответе за эту кроху! — подняла руки с раскрытыми ладонями, словно удерживая на них ребёнка. — Мы оба за неё в ответе. Оба! Понимаете?! — резанула по Людмиле горящим взглядом. — Ну и… — махнула обессиленно рукой, — начались пляски на горле и сплошная фальшь.

— Я думала, что это только в нашей семье так, — произнесла Люда грустно. — У нас тоже полно скелетов в шкафу. Я вот только недавно рассказала матери о Дашкином отце. И то потому что она меня вынудила. А чего стоит Нюша со своей Кэтрин! А Даша со своими признаниями! — она громко вздохнула.

Ольга смотрела на неё, чувствуя, как ей легко с этой, по сути, малознакомой женщиной. Всё в ней нравилось. Как говорит вдумчиво и без лишних слов. Голос чуть с хрипотцой. Походка размеренная, с прямой осанкой. Даже скупость движений нравилась.

В последнее время её всё чаще раздражали женщины хаотичные, говорящие без умолку, и дёргающиеся как куклы на верёвочках. А с Людмилой ей было хорошо. Хотелось с ней обсудить всё-всё!