Глава 30. Людмила Ивановна (1/2)
Спать Людмила легла с тяжёлым сердцем.
Лицо матери — скорбная, истрепавшаяся от времени маска, стояло перед глазами.
«…Не интересуют её мальчики. Ишь ты! Прям как Нюшка! — её трагический шёпот сверлил мозг. — Да ещё как зыркнет своими глазищами чёрными…»
Мама права. Взгляд у этой девочки тот ещё: смотришь — и как в тину чёрную погружаешься. А главное, что она его от Дашки-то почти не отводила. Когда физикой занимались, ни на одну реплику мою не отреагировала. Впилась в моё дитя, как клещ. А та светится от радости, — Люда чувствовала, как нарастает гнев, а вместе с ним растерянность и досада. Даша ведь такая мягкая, добрая, покладистая. Что ей Почаева скажет, то и сделает…
Мысли вдруг перескочили на другое:
«Не нужно было Нюше так резко отвечать! Может, ещё придётся ребёнка в Америку отправить… — в глазах защипало. — Как же я не хочу отпускать её от себя!
Но сперва — учёба. Очень хорошо, что она так старается. А если она это всё из-за Софии делает? Тогда, не дай бог, поссорятся, Дашка моя захандрит сразу же. Она ведь внешне простушкой кажется, но…»
Неожиданно вспомнился случай: у Киры был день рождения. На празднование пригласили Дашу — подругу не разлей вода. Странно, что сейчас дочка о ней ни слова. «Надо бы узнать», — мелькнула мысль и исчезла, смытая более эмоционально яркими. Одна из приглашённых девочек не ела торт. Это так поразило Дашку, что она спросила, почему. Оказалось, у девочки сахарный диабет.
И Дашка, её сластёна Дашка тоже к торту не притронулась в знак солидарности.
Людмила грустно улыбнулась: уж очень ярко вспомнилось, как дочка возмущалась дома после праздника:
«Ну как можно кушать, когда другому нельзя?! Ведь ей тоже хочется! А все ели! Какие же гадкие!»
— Гадкие, — повторила Людмила вслух. — Я не позволю Почаевой издеваться над моим ребёнком! — мгновенно устыдилась вспыхнувшей агрессии: та ведь тоже ещё дитя. Да и в семье у них сейчас нехорошо. Привыкли, что Соня их — отличница. Тихая и прилежная… Ещё и однокласснице с учёбой помогает.
«Я ведь тоже ни о чём таком и подумать не могла, если бы мать не забила тревогу. А Дашка по наивности и рассказала, — обхватила руками голову, сжав сильно, пытаясь унять начинавшуюся боль. — А может, намеренно… Времена ведь уже другие.
Как наша психотерапевт рассказывала, в Германии к ребёнку можно обращаться «оно», пока дитё не определится, какой же вариант пола ему нравится. Полный бред, — фыркнула, тихонечко рассмеялась, вспомнив реплику Светланы Васильевны, заведующей женской консультацией: «Пусть меня пригласят, я им покажу и расскажу, где какая дырка!» Все сидевшие в зале засмеялись. А громче всех Геннадий-козёл. Демократичный, блин, руководитель, шагающий в ногу со временем.
Но ведь должна быть какая-то причина, почему моей Даше нравится девочка, а не какой-нибудь певец или спортсмен. Ведь даже художку забросила. Наталья Павловна звонила, спрашивала, почему Дашенька не ходит на занятия? Ведь у неё талант, — губы Людмилы расплылись в улыбке, мгновенно сменившейся гримасой. — А я-то, купаясь в тщеславии: «Ах! Вся в учёбе. Головы из учебников не кажет».
Как же хочется, чтобы Дашка получила достойное образование, нашла интересную, нормально оплачиваемую работу. Познакомилась с хорошим мальчиком… а тут эта Соня как чёртик из табакерки», — стукнула кулаком подушку.
— Так, спать. Завтра новый день.
***</p>
Люда проснулась рано. В квартире стояли полумрак и тишина.
«Спят», — обрадовалась.
Закутавшись в свой любимый тёплый байковый халат, ношение которого знаменовало собой приход осени, но, увы, не начало отопительного сезона, вышла на балкон.
За многоэтажками поднималось солнце. Над озером возле их дома стоял пласт плотного, сизого тумана. Доносилось утиное кряканье.
Вдруг хлопнула дверь парадной. Тотчас залились лаем собаки.
«Тихо! Люлечка! Сейчас же прекратите! Жильцов разбудите,” — послышался женский голос.
Людмила рассмеялась.
«Лариса Витольдовна вывела своих девочек на прогулку, — посмотрела на соседку, сухонькую старушку, пытавшуюся удержать на поводках двух шелли.
Слава богу, что Дашка не просила завести собачку. Иначе вышагивала бы я тоже сейчас. Дашута моя — та ещё соня».
Глянула на небо:
«Погода должна быть хорошая… Ни облачка. Как весной.
Последний раз мы были в парке прошлым летом. Катались на катамаранах, а бабушка, недовольная, сидела на лавочке. Боялась, что мы утонем.
Как быстро летит время. У мамы ноги ещё так сильно не болели. Даша была такой доверчивой, простодушной. А я, как думалось, в отношениях с Геннадием, — зябко повела плечами. — Надо потеплее одеться. — Обязательно нужно зайти в кафешку возле обзорного колеса. У них такие вкусные пироженки. Угощу девчонок. Им должно понравиться».
Вчерашние тяжкие думы исчезли. Дочкина увлечённость Почаевой виделась безобидной.
«Сколько пятнадцатилетних девочек спят с парнями, беременеют. Делают аборты и становятся бесплодными.
Сколько таких, что сами ещё дети, а уже родили! А горе-папаши бросают их. И кому ты с ребёнком нужна!
Нет, это хорошо, что у Даши пока голова не забита мальчишками.
А главное, что она мне всё рассказывает. -- Через секунду лицо её приобрело озабоченное выражение. — Лишь бы не исчезло это доверие. Такой возраст сложный! Может замкнуться и… — вертикальные морщинки прорезались на лбу. - Ладно, — тряхнула головой, — у страха глаза велики.
Девчачья дружба, она всегда такая, — вошла в комнату, закрыла балконную дверь, — нежная.
Сколько девочек ходят, взявшись за ручки. Обнимашки всякие, дружеские поцелуи, — убирала постель. Была довольна началом дня, своими мыслями. — Девочки — создания любящие. Им нужно это выплёскивать. Это не мальчики, разбойники и забияки… А сейчас — блины», — губы расплылись в улыбке. Представила, как дочка обрадуется. Да и матери не надо будет у плиты стоять.
Выливала тесто на раскалённую сковороду. Смотрела, как оно моментально схватывается. Ловко переворачивала блин лопаткой. Глядела на проступающие на нём коричневатые узоры. Перекладывала на блюдо. С удовлетворением оглядывала жёлтую, сытно лоснящуюся горку.
«Нужно сегодняшний выходной провести с пользой и удовольствием. В парке походим по аллейкам, покормим уток, зайдём в кафешку. Наверное, девочки ещё какую-то программу развлекательную придумают. Только на колесо обозрения я не пойду.
А вечером, наконец-то, возьмусь за ту статью по психосоматике в «Lancet».
А уже в постели посмотрю какой-нибудь сериальчик…»
— Блины! Класс! Привет! — Дашка в пижаме с Груффало, румяная ото сна и позёвывающая. В правой руке — любимый плюшевый заяц.
— Ты в этой одежде похожа на медвежонка, — улыбнулась Людмила.
— Да? Такая толстая? — рот дочери недовольно скривился.
— О! — Люда закатила глаза. — Иди сюда, — поманила рукой.
Та подошла.
— Мне нельзя блины. И так уже как медведь, — ткнулась головой Людмиле в шею. Задышала горячо и щекотно.
Люда вздохнула. Хорошее настроение исчезло.
«И дёрнул меня чёрт за язык!»
— Не медведь, а миленький мишка, — погладила Дашкины волосы. Не удержалась, ткнулась в макушку. Поцеловала, вдохнула родной запах своего детёныша. Губам стало щекотно. — У тебя такие пушистые волосы.
— Три волосины в два ряда, — буркнула Дашка.
Людмила закатила глаза. Куда девался её милый, довольный всем ребёнок?
— У тебя прекрасные, послушные волосы.
— Ты так говоришь, потому что ты моя мама.
— Дашенька… Блин! — Людмила смотрела на сизый дым, поднимающийся со сковороды.
— Если бы я хоть умная была! Целеустремлённая, волевая, — Дашкина рука потянулась было к блинам. — Ну вот чем я могу Соне понравиться?
Люда соскоблила гарь со сковороды. Выбросила чёрный ком в мусорное ведро. Настроение её стремительно катилось под горку.
— А зачем тебе ей нравиться?! — едва сдерживала раздражение, рвущееся наружу.
— Но ведь чувства должны быть взаимными, — дочь смотрела открыто и доверчиво.
Подставив под струю воды миску с остатками теста, Людмила принялась её мыть. Возила остервенело губкой по стенкам:
«Блять! Ну какого!.. Откуда эта Почаева взялась на наши головы!
Чувства. Что за бред! Что они ещё могут понимать в пятнадцать лет! Да ещё к девочке!» — ложка выскользнула из мокрых пальцев, плюхнулась в воду, обдав лицо брызгами.
Повернулась к Дашке, задумчиво жевавшей блинчик.
— Ну неужели во всей школе нет интересных мальчиков?
— А при чём здесь они?