Глава 30. Людмила Ивановна (2/2)

— Ну как? — Людмила начала лихорадочно придумывать, что сказать, чтобы и Дашку не обидеть и дать понять, что ей не нравится эта увлечённость Почаевой, потому что это дурость!

— Мам, ты так говоришь, будто вообще не знаешь, что такое ЛЮБОВЬ! Неужели ты не понимаешь, что когда любишь, то тебе больше никто не нужен! И как можно себя заставить разлюбить одного человека и полюбить другого?! Конечно, влюбиться в мальчика было бы лучше. Но что я могу поделать, если это выше меня?!

Вопреки гневу и досаде, вызванными дочкиными словами, Люда залюбовалась ею: глаза налитые синевой, большие и выразительные, щеки покрылись нежным румянцем.

— Я теперь вообще не представляю, как мне жить без неё! Почему я должна делать так, как хотят другие?! Почему они должны командовать моей личной жизнью?

— О, разошлась! Самовар! Пых-пых! — вдруг раздался голос Маргариты Петровны.

Люда вздрогнула. Повернулась к матери.

Та в свободной ночной сорочке с ришелье на груди напоминала большой колокол. Корона его — голова с ёжиком жидких седых волос.

— Насмотритесь в интернете дурости всякой, потом начинаете с ума сходить! Не представляет она, как жить теперь, — бабушка грузно опустилась на стул. — Молоко на губах не обсохло, а уже личная жизнь у неё, — застонала-засопела. Принялась растирать колени. — Что мать скажет, то и будешь делать. Творят чёрт-те что!

— А что я творю? Что?! — взвилась Дашка. — Я всю жизнь только и делаю, что слушаюсь! Только я уже не маленькая дурочка, которой можно всякие враки говорить!

Маргарита Петровна перестала тереть колени. Смотрела с раскрытым от удивления ртом — такой внучку она ещё не видела:

— А какие ж это мы враки говорим?

— Всё враки! Всё! — Дашка схватила зайца, сидевшего возле блюда с блинами. — Только мне уже пятнадцать, и я хочу сама решать, кто мне нравится! — всхлипнула и выбежала из кухни.

— Даш! — Людмила кинулась за дочерью.

— Куда?! — остановил её материн окрик.

— Что? — обернулась.

— Что! — передразнила та зло. — Нечего за ними бегать! Носимся как с писаной торбой, а оно, неблагодарное. — Рот её скривился брезгливо. — Да заяви я такое матери, так бы веником по жопе схлопотала…

— И что?! — Люда сжала кулаки. — Что бы это дало?

— Порядок! Знала бы, что можно, а что — нет. Панькаемся мы с ней много. Ты мать или кто? Вот она, безотцовщина, — указала рукой на кухонную дверь. — А что она через год нам заявит? Позволяешь ты ей много, вот её и крутит. Сказать надо, чтобы выбросила эту дурь из головы. И всё! А не бежать за ней, — опять взялась за колени, охая и постанывая.

Людмила инстинктивно сжалась от материных слов. Как будто в ожидании того страшного веника… Закричала сердито:

— Ты только и умеешь что бить! Потому что это самое простое. Ты жизнь прожила, а так и не поняла, что это ничего не решит! Ничего, кроме озлобленности, не принесёт! Я мать, а не надзиратель! — раздосадованно махнула рукой, поспешила к выходу.

***</p>

Люда стояла у двери дочкиной комнаты, не решаясь постучать.

«Что же ей сказать?» — увы, ничего путного в голову не приходило.

Вдохнула глубоко. Задержала дыхание. Резко выдохнула и постучала.

Даша лежала в кровати, свернувшись калачиком.

Горло Людмилы словно петлёй захлестнули. Прикусила нижнюю губу, чтобы не зареветь.

Окинула взглядом комнату. Опасливо посмотрела на стол:

«Отдала уже, наверное, книгу хозяйке. Обсудили иллюстрации. А может, и не только… — лицо мгновенно вспыхнуло. — Если девочка встречается с мальчиком, то они, конечно же, спят. А если это девочки… — опять захотелось плакать. Беспомощно посмотрела на дочку, продолжавшую неподвижно лежать. — Моя Дашка и спит с… Нет! Бред! Это просто бред! Она ведь ещё ребёнок», — глянула на зайца, выглядывающего из-под руки дочери.

— Дашунь, — осторожно присела на кровать. Погладила дочку по плечу. — Бабушка тебя больше жизни любит. Она так сказала, потому что очень переживает, чтобы ты не стала такой, как Нюша.

— А что с ней не так? — Даша повернулась зарёванным лицом.

— Да нет, с ней всё так. Но ведь она живёт в Америке. А у нас в стране она бы не могла так открыто, — Люда пожала плечами, — потому что у нас такие отношения осуждают и к таким людям относятся плохо. Они мучаются. Их могут избить. И даже в тюрьму посадить.

А мы с бабушкой больше всего хотим, чтобы ты была счастлива.

Представь, если кто-нибудь из ваших одноклассников узнает, что тебе нравится девочка. Подростки такие жестокие! — её кулаки непроизвольно сжались. — Они ведь тебе проходу не дадут! Да ещё и приврут столько, что потом за всю жизнь не отмоешься, — говорила, воодушевлённая вниманием дочери. — И Соне тоже испортят жизнь. И её родителям. А им и так сейчас тяжело, — всматривалась в Дашкины глаза, пытаясь понять, стоит ли продолжать убеждать.

Та смотрела, не мигая.

«Как Димка, — скользнула мысль, — словно гипнотизирует».

Вдруг появилась уверенность, что ничего она не доказала. Дочка поступит так, как сочтёт нужным.

— Ты хоть понимаешь меня? — спросила упавшим голосом.

— А почему о наших отношениях должны узнать одноклассники? Мы никому не скажем.

«Здравствуй, Лебедев», — Люда почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы.

— Мам, ты вот говоришь, — Дашка села, пристроив игрушку на колени, — что такие люди страдают. А ты хоть одного такого человека знаешь, кроме баб Нюши? И она не страдает. — Разве лучше выйти замуж за парня, чтобы быть, как все, а вообще его не любить? Тогда надо притворяться. А как можно притвориться, что ты любишь, если ты не любишь? — принялась заворачивать зайцу уши.

Людмила смотрела на розовую, с прозрачным пушком мочку с капелькой серёжки, нежную белизну шеи, проглядывающую сквозь русые пряди, с каждым мгновением всё более убеждаясь, что её дочь спит с Почаевой.

Захотелось убежать, спрятаться, освободить голову от дрянных, скабрёзных картинок с участием своего ребёнка.

— Понимаешь, мам? — Дашка смотрела с такой взрослой снисходительностью, что Людмиле стало не по себе.

— Нет, не понимаю! — рассердилась в первую очередь на себя, что так легко у неё можно выбить почву из-под ног. — На пятый десяток свернуло — и не понимаю! А тебе пятнадцать, но ты уже меня учишь!.. — пыталась справиться с гневом, что рос, подобно мыльному пузырю, грозя лопнуть. Приказала себе умолкнуть.

— А что я сказала?! — взорвалась та слезами, — я не хочу жить, как… как не по-настоящему! Значит, поеду в Америку! К баб Нюше. Она поймёт и не будет вот так, как вы… — ткнулась лицом в подушку. Плечи её заходили ходуном.

Людмила и сама была готова заплакать от безысходности.

«Ты мать или кто?! — вдруг загремел в мозгу голос матери. - Сказала: «Нет!» — и всё тут! Больно много цацкаетесь с ними!»

«Нет! Нет! Нет! — замотала головой. — Это только обозлит Дашку, я потеряю её доверие и… — в голове замелькали сменяющие друг друга картинки: подростки, убежавшие из дома, пьяные, обколотые и нюхающие всякую гадость…» — в ужасе зажала рот ладонью.

— Дашенька, прости нас, пожалуйста, — голос её дрожал от едва сдерживаемых слёз. — Всё будет хорошо, — принялась гладить спину дочери, — главное, что мы вместе. Ты всегда можешь на меня рассчитывать. И на бабушку тоже. Знаешь, — рассмеялась, вдруг, вспомнив, — а твоя бабушка разрешила мне встречаться с женщинами.

Дашкины глаза — голубые блюдца. Рот приоткрыт. Она выдохнула изумлённо:

— Ма, ты серьёзно, или это шутка?

Люда рассмеялась:

— Ну, раз у меня с мужчинами не получается, то бабушка решила, что, может, мне надо попробовать…

— Так это же классно! — дочкин голос зазвенел восторгом.

Людмила приподняла брови.

— Ну ма, ведь это запросто может быть! Ты вот так живёшь, думаешь, что так надо, потому что так принято, а тебе вообще нужна женщина!

— Зачем? — Люда недоумённо смотрела на дочь.

— Потому что мальчишки… Они совсем другие. Грубые, злые и вообще дураки. И они любят только глупых женщин, потому что так они думают, что умнее. Это мне Соня сказала. Мам, ты будешь встречаться с женщиной? — выпалив всё это на одном дыхании, Дашка задышала часто и шумно, жадно глядя на мать.

Той стало неловко под её пристальным взглядом.

«Я сошла с ума? Говорить о таком со своим ребёнком! Осталось только постельные сцены обсудить. Нет, на сегодня хватит».

— Дашунь, я хочу вас с Соней пригласить в кафе возле колеса обозрения. Помнишь? Оно называлось…

— «Три медведя»!

— Точно. Угощу вас их фирменными пирожными. Принимается?

— Супер! — Дашка заулыбалась. Потом улыбка исчезла. — Мам, но ты так и не ответила на мой вопрос.

— Да, — Люда потёрла лоб, — понимаешь, он очень сложный и… Мне надо подумать.