Часть 28. Ольга Викторовна (2/2)
— Не боись. Не трону. Не сторонник я насилия. Тогда так вышло, потому что… не знал что делать. Не знал, понимаешь?! Когда всё валится к чёртовой бабушке… — стукнул кулаком по столу. — Я ведь всё ради семьи! Это ты, — указательный палец ткнулся Ольге едва не в лицо, — не хотела! Потому что был у тебя кто-то? Ну, признайся же! Кто у тебя есть?!
Она вскочила. Сдерживая шаг, отошла к окну. Обрадовалась, что нет противомоскитной сетки. Да и этаж первый. Села на подоконник.
— Был, есть… Какое это теперь имеет значение, — пожала плечами. Мгновение тому вспыхнувшее желание рассказать о своих сексуальных предпочтениях исчезло. Ведь Михаил, конечно же, Верке такую новость принесёт, ну а та уж растрезвонит. — У тебя теперь другая женщина. У вас будет ребёнок. Живите и радуйтесь. Зачем старое ворошить?
Он хмыкнул. Уселся на стол.
— А как же ваше любимое, почаевское: «Дойти до самой сути?» Чтобы вынести всем мозг.
— Ну если вопрос стоит того, то, конечно, — Ольгу начал злить этот допрос.
— Значит то, что семья развалилась — это ерунда? Или ты знала, что так будет? А? Знала?! Ты даже ребёнка записала на свою фамилию! Вот зачем так? Ну скажи!
— Да я тебе уже сто раз говорила — не нравилась мне твоя. Всё.
— Фамилия, значит, твоя, имя - твоей мамаши… А я где?! Где хоть что-нибудь моё?! — забарабанил пальцами по столу. — А знаешь, я ведь не Коган. Мамка за него замуж вышла, точнее, он нас подобрал, потому что хозяйка ему нужна была, а Илье — мачеха. Чтобы дом, хозяйство в порядке содержала. А он сеял вечное и доброе… Ну да чё там говорить, нормальный мужик был. Усыновил. Фамилию свою дал, — Михаил хихикнул.
Брови Ольги поползли вверх.
— Поэтому и не настаивал. Почаевы, ну и ладно. Мне не привыкать… А вы решили, что из этого дурака можно верёвки вить. Всю жизнь вили. Все! В детстве мамаша талдычила: «Держись за них, Мишанька. С евреями не пропадёшь. Как они, так и ты…» — что-то забормотал себе под нос.
Она смотрела на мужа во все глаза. Вдруг всплыла в памяти их первая встреча: сидел за столом, уставленным грязной посудой, и что-то писал на замызганных клочках бумаги. Был похож на большого неприкаянного и бездомного пса, который хочет, чтобы его погладили…
Её захлестнула жалость. Глаза стали горячими и влажными.
Спрыгнула с подоконника. Подошла к столу. Смоляная, лохматая шевелюра с изрядной долей седины. Потянулась рукой, погладить. Отдёрнула.
— Почему ты никогда об этом не рассказывал?
Он уставился на неё.
— Кому? — прохрипел. — Твоей мамаше — жене главного, — указательный палец с чёрной каёмкой ногтя взмыл вверх, — конструктора завода? Тебе — режиссеру и творческой личности? — рассмеялся. — О том, что пока мы с мамкой в больничке районной лежали, батя мой так напился, что угорел сам и всё хозяйство сжёг? А был он пьянчужка сельский по прозвищу Валерка-Кочерыжка. Вот такие пироги, — придавил ладонью столешницу. Та аж заскрипела. — Выпить бы счас малёхо. Сразу легчает. — Посмотрел просительно на Ольгу, — у тебя, часом, нет?
Она покачала головой.
— Эх! Я ведь всю жизнь село любил. Город этот ну на дух не переношу. Шум, гам, все бегут, — замотал головой, передёрнул плечами. — А в деревне тишь, птицы поют, коровы мычат, дымок из труб…
А матушка всё меня в город пихала. Может, боялась, что повторю батину судьбу, в селе оставшись, — вздохнул. — Батя её побил когда-то сильно… Мразь! —утер глаза. — Не дожила и до шестидесяти. И остался я сам. Вот такие пироги…
— Но ведь твой брат… Илья, он ведь хорошо к тебе относился…
— Не, он мужик мировой, — Михаил рубанул рукой воздух. — Я его с детства уважал и хотел быть похожим. Как хвост за ним ходил. Всё надеялся таким, как он, стать, — ухмыльнулся, — да только ведь гены никто не отменял! Сын Валерки-Кочерыжки учёным не будет. Как там Соня наша говорит: «От осинки не родятся апельсинки», — хохотнул. — А я всё в апельсинки метил. Да только, как оказалось, кишка тонка… А пошли в кафешку? Приглашаю. Ты мороженку-пироженку, а я стопарик водочки с пивасом бахну, — муж расцвёл улыбкой.
— Спасибо, но нет. У меня, — бросила взгляд на часы, — через пятнадцать минут занятие.
— Ну, смотри. А я зайду, — слез со стола.
— Миш, тебе ещё ехать. Да и Вере разве же приятно будет…
— Вот Верка моя абсолютно нормально к этому относится. И сама рюмочку не прочь тяпнуть для аппетиту.
— Как?! — глаза Ольги расширились от ужаса. — Она ведь беременна!
— Ну не всегда же она ею была, — тот гагакнул. — А даже если и беременная, то что тут такого. Кто в селе не пьёт? И слава богу, ещё вас, городских, здоровее. Хоть вы уже совсем с ума со своими зожами посходили.
Вдруг стукнул кулаком о кулак, опять хохотнув:
— Вот веришь, только как с Верухой начал жить, почувствовал, что значит… ЖИТЬ! — лицо его расплылось в широкой улыбке, на мгновение помолодев. — Утром проснусь и рад, что впереди день, который проживу так, как захочу! А вечером ложусь с ней в постель и, — подмигнул Ольге, — когда захочу, и как захочу… И главное, что она тоже хочет!
Оля заставила себя улыбнуться.
— Я рада за тебя… — и умолкла. Такая неожиданно усталость навалилась! И плакать хотелось. И вообще, почему жизнь — такое дерьмо!
— Знаешь, — он шагнул к ней, — иногда,вот здесь, — стукнул кулаком в грудь, — как сожмёт страх: что же я натворил! — глотнул громко, с придыханием. — Ведь шестнадцать лет коту под хвост…
— Это нормально, не волнуйся, — перебила Ольга, чувствуя, что вот-вот заплачет, — пережитки прошлого. Пройдёт, — растянула губы в подобие улыбки, — Миш, ты извини, но у меня через пять минут занятие…
— Да, конечно. Это ты извини, — затоптался тот, поднял руки, подавшись к Ольге.
«Не надо», — замотала головой. — Сумку не забудь.
— Да, сейчас, сейчас, — Михаил поспешил к стулу. — Ну, пока, — обернулся на пороге.
Она махнула ладонью.
Дверь хлопнула и закрылась.
Оля обессиленно рухнула в кресло, разрешив себе заплакать.