Часть 28. Ольга Викторовна (1/2)
— Привет, подруга! — раздался в трубке зычный голос Осиповой. — Сто лет уже не виделись! Как ты?
— Привет, — Ольга улыбнулась. Светка ей всегда нравилась: прямая и искренняя. Правда, уж очень шумная… — Спасибо. Потихоньку.
— А жизнь семейная? Как дочка? Она ещё школьница, или уже где-то учится? Чего-то я забыла.
— В школе. В девятом. А жизнь семейная… — Оля заколебалась: говорить — не говорить. Самохина могла бы дать дельный совет. Сама ведь прошла через процедуру развода по такой же причине. Правда, детей у них с мужем не было. Теперь живёт со своей Галей…
— Ты куда пропала?
— Я здесь. Просто ситуация моя семейная — разговор, к сожалению, не телефонный.
— Понимаю, — пробасила собеседница. — Мы тут с Галюней через недельку к вам в город нагрянем. Хотим на квартирник к Прохоровой. Да и с друзьями повидаться, потусить… Может, пересечёмся?
— А она что, опять их устраивает?
— Ну, блин, подруга, ты ваще из обоймы выпала! Ещё с лета, как они с Люськой расстались…
— Они расстались?! — в воображении тотчас возникла картинка: Прохорова — мужиковатая и большая, с извечной сигаретой во рту, и Люська Кравцова — смешливая пухленькая блондинка. — Но ведь они уже сколько лет вместе! Почему?
— Двенадцать! А потому, что напал на Люську лямур…
— Боже, а чем же ей Томка не угодила?
— Нууу, отсутствием элемента в штанах.
— Ты хочешь сказать, что Кравцова ушла к мужчине?
— Бинго! Ну, Томка, канеш, забухала немного, а потом бросилась квартирники устраивать, — Самохина хохотнула, — ищет себе бабу. Ну да и правильно. Человек она хороший. Дура Люська, что ушла. Пожалеет ещё. Никакой мужик не будет так все её прихоти удовлетворять. Но, блять, жизнь — то ещё дерьмо на палочке, — вздохнула трубно. — Ну, короче, вроде как обещалась Томка какую-то бардиху привезти. Я точно не знаю. Это моя Галюня такое любит, а я больше по пиву, — захохотала.
Ольга тоже засмеялась:
— Не получается у неё сделать из тебя рафинированного интеллигента.
— Не-а. Но надежда её не покидает. Таскает меня по всяким мероприятиям, чтобы слушала завывания творческих личностей… Ой, ты же тоже из их когорты. Извини. Ну не понимаю я этой сублимации сексуальной энергии… Или получается?
— Ну, как-то не особо.
— Нет особы? Или жизнь с мужем засияла новыми красками?
«Ох и Самохина! Мастерица ваньку валять. Умная и проницательная баба. Надо с ней обязательно встретиться!»
Краем уха Ольга уловила голоса в коридоре за дверью. Один из них…
— Свет, тут ко мне пришли. Не могу сейчас говорить. Но ты, когда будешь здесь, позвони. Мы обязательно должны встретиться, —перевела взгляд на открывающуюся дверь.
— Замётано. Пока.
— Пока, — Ольга отвела трубку от уха и посмотрела на вошедшего мужа.
— Привет, — улыбнулся тот широко.
«Без бороды ему лучше. Видать, кололась Верке”, — досадливо тряхнула головой.
— Привет, — она соскочила со стола, на который было присела, разговаривая с Самохиной.
Михаил подошёл к ряду стульев у стены, опустился на один из них.
— Как дела?
— Нормально, — тоже села в своё любимое офисное кресло. Спрятала руки, охватив колени ладонями, чтобы унять дрожь в пальцах.
«Неужели я его боюсь? — посмотрела на Михаила сердито. — А морда-то округлилась на сельских харчах. Или потому что бороды нет. Ну, в общем, вид довольный и лоснящийся, — улыбнулась своему словесному каламбуру, заметив немаленькое блестящее пятно на его ветровке.
— А я вот был по делам в городе. Тут, недалеко, — сглотнул. Кадык заходил вверх-вниз.
«До чего же я не люблю мужскую шею щетинистую. И руки, как лопаты, ноги, широко расставленные… Какого чёрта я выходила замуж?! Ведь всегда это раздражало, — вздохнула разочарованно. Внятный ответ так и не возник. Причины: возраст поджимал, мать грызла: «А что люди скажут?», ребёнка хотелось, а рожать вне брака казалось неправильным… Всё это, жёванное-пережеванное, уже не удовлетворяло. — Отмотать бы назад! Родила бы. Мать пошумела бы и никуда бы не делась, успокоилась. На остальных и вовсе плевать…»
— Оль!
— Что? — вынырнула.
— Я ведь любил тебя, — Михаил поставил на пол набитую чем-то, видавшую виды сумку, встал и двинулся к столу.
Ольга почувствовала, как внутри всё сжимается и сама она становится меньше, меньше, совсем махонькая, и он сейчас прихлопнет её своей огромной ладонью, как муху…
— А ты меня любила? — опёрся ручищами о столешницу, навис. — Так любила? — дохнул перегаром, чесноком…
Она поморщилась, отодвигаясь.
Усмехнулся.