Часть 27. Людмила Ивановна (1/2)
Люда опустила ногу в ванну и мгновенно выдернула. Посмотрела на покрасневшую лодыжку. Глаза наполнились слезами.
Открутила кран. Опёрлась о стену, глядя на льющуюся воду:
«Как же я устала. Всё раздражает и злит. Ещё Нюшка со своими нравоучениями!» — повернула вентиль.
Забралась в ванну. Обняла руками колени. Застыла:
«Сидеть бы вот так бесконечно. С пустой головой. И чтобы все отстали!..»
В памяти мигом всплыла их с матерью размолвка. Возвратилось гнетущее ощущение недосказанности.
«Ну вот почему я никому не указываю, как надо правильно жить? Все — взрослые люди. Как вам нравится…» — провела намыленной губкой по руке. Кожа покрылась мурашками. Вытянула ногу. Прошлась и по ней. Закрыла глаза, сосредоточилась на ощущениях.
— Не то, — открыла глаза.
«Господи, неужели они думают, что я хочу быть одна?! Если бы это было так просто — найти своего человека. Вышел на перекрёсток, закричал: «Я хорошая! Возьмите!» — тихонечко хихикнула. — И меня сразу под белы рученьки и в постель. Вот, именно, что хочется секса! Но не простого, а… — глядела невидяще, вспоминая. Сперва мучительно, морщась лицом, а потом хлынуло:
Она в шортах и в футболке, с ободранными коленками. Лысая почти. Потому что вши были и мама безжалостно папиной машинкой вжик-вжик — и волосы обкорнала. И она рыдает, захлёбываясь в словах:
— Я не пойду на улицу теперь! Никогда! Все будут смеяться! Я не могу-у-у!
А мама в ответ:
— Поплачь. Меньше в туалет бегать будешь, — и чем-то занимается по хозяйству. Ей плевать, что теперь Люда никогда-никогда не сможет выйти из дома! Не побежит в старый парк, где так классно кататься на качелях. И к морю не пойдёт! А она так любит купаться! И Лёшка, и Славка надерут мидий и будут жарить на листе железа, а потом, когда они раскроются, доставать оттуда нежное, как суфле, мясо и макать в соль, и…
Всё это вперемешку со слезами-соплями она рассказывала Нюше, которая пришла с работы. Только тётя поняла катастрофичность произошедшего. Сочувствовала и даже с мамой повздорила по этому поводу. А потом звонок телефонный. Мама позвала Нюшу. И та сказала, что ей очень нужно встретиться с одним человеком и ушла.
Я надела её кепку любимую, которую она никогда не забывала, а тут вдруг забыла, и выскользнула за ней… Нюшу ждала какая-то девушка, и они пошли…
Люда бездумно тёрла и тёрла губкой ногу, шепча:
«Они побежали к морю, взявшись за руки. А я за ними. Точно! К дикому пляжу. А потом они стали раздеваться… — её рука замерла. — Они едва вошли в воду и тотчас же остановились, целуясь… И я спряталась за большим камнем. Их там много было, валунов…»
Люда умолкла. Пульсация крови гулко отдавалась в ушах. Она ясно видела две обнаженные фигуры, которые сплелись в одно странное существо, упавшее на песок и стонущее, и потом, потом они говорили бранные слова…
«Что же та женщина кричала? — Людмила пыталась вспомнить. Это было крайне важно почему-то. — «Еще» или «да»? Чёрт, не помню».
И они извивались на берегу, стонали, дышали так громко и хрипло, что даже ей, очень испугавшейся происходящего, было слышно.
«Мне было страшно и… — принялась легонько похлопывать ладонью по воде, — волнительно. Даже, наверное, возбуждающе, если смотреть с высоты прожитого. Тогда, конечно же, я не понимала это ощущение. Но будь для меня это зрелище отталкивающим, не смотрела бы. Закрыла бы глаза и уши.
А ведь как шею тянула, чтобы ничего не упустить», — плеснула в раскрасневшееся лицо водой. Стало ещё жарче.
— Недоставало ещё гипертонический криз получить на фоне страстей, — встала. Замерла, глядя на своё отражение в зеркале. — А ведь у меня красивая грудь. — Провела по ней ладонью, ощущая мигом твердеющие соски. Отдёрнула руку. Потянулась за полотенцем. Получилось неудачно: стопа скользнула по мокрому дну ванны, Люда едва не упала. — Вот только убиться не хватало, порнозвезда, бляха-муха, — яростно вытиралась. — В первую очередь я мать, которая обязана пожелать ребёнку спокойной ночи. А уж потом можно и о телесном подумать. А можно и не думать, а спать лечь, — решительно запахнула халат, — что-то я сегодня как не в себе.
***</p>
Люда поскреблась в дверь комнаты дочери. Осторожно приоткрыла — вдруг уснула уже.
Даша сидела за столом. Верхний свет был потушен. Включенная настольная лампа множила причудливые тени на стенах.
«Моя умничка, — умилилась, — учит».
Тихонечко подошла, чтобы обнять, прижать к себе…
Остановилась как вкопанная, изумлённо глядя на большую раскрытую книгу. Иллюстрация на всю страницу: две обнажённые женщины лежат лицом другу к другу, обнявшись. На другой — рисунок чуть поменьше: та же пара, но уже в другой позе. Черноволосая оседлала блондинку. Руки той гладят её по груди, животу…
Желание перевернуть лист отозвалось зудом в пальцах. Людмила помотала головой.
«Как живые!» — прошептала ошеломлённо.
Даша вскинулась. Ойкнула. Бросила кисточку. Попыталась спрятать альбомный лист, нещадно его комкая, изгваздав пальцы в краску.
— Ну зачем же, — Люда обречённо вздохнула, — очень похоже, — указала подбородком на книгу.
Лицо дочки стало пунцовым. Попыталась её закрыть, оставив на развороте следы грязных пальцев.
— Ой! — схватилась за щёки, — что я Соне скажу?!
— Это её книга?
Дашка кивнула и принялась осторожно промакивать лист поролоновым спонжиком. — Хорошо, что бумага глянцевая. Вроде чисто, — она поднесла книгу к лампе, поворачивая её так и этак, вглядываясь.
Людмила смотрела на все эти манипуляции, а мыслями была далеко.
Она с Дашкой в парке. Дочке ещё и пяти нет. Сидит на корточках у самой кромочки озера.