Часть 26. Муромцевы (1/2)
— Ох, бедняжечка, — вздохнула Маргарита Петровна, — горе-горюшко. И без отца плохо, и с отцом таким тоже.
— В разводе всегда виноваты двое, — Людмила перестала шинковать капусту. — Решиться на ребёнка с другой женщиной, будучи в браке, — неодобрительно покачала головой, — это очень серьёзные разногласия нужны. Тем более, что Соне уже пятнадцать, — опять застучала ножом.
— Чужая семья — потёмки. Тут в своей чёрт ногу сломит.
— А что не так у нас?
— А что так? — Маргарита Петровна зачерпнула ложкой из кастрюли. Попробовала, смакуя.
— Так что у нас не так?!
— А, — махнула Маргарита Петровна рукой, — надо душистого перца положить. Так, а где же…
— До чего я терпеть не могу, когда человек начал говорить, а потом умолк! — Люда принялась перемешивать салат, не замечая вылетающих из миски кусочков.
— Так и умолк, потому что скажи тебе, обидишься. Правда, она ж глаза колет.
— Какая правда?! — Людмила грохнула ложкой о стол.
Она так устала за день! Хотелось провести спокойный вечер со своими, а тут, оказывается, вот как дела обстоят!
— Ну вот зачем ты мне нервы треплешь?! — крикнула в сердцах.
— Да кто тебе их треплет?! Я и так уже стараюсь изо всех сил. Молчу. Поплачу себе тихонько, потому что неправильно мы живём. Дитё без отца растёт. Одни бабы кругом. Вот и нравится ей Соня, а не мальчик. Ведь может, и Нюшка такой стала, что тоже безотцовщина! Когда семья нормальная, так дитя и знает, что это мама, это папа. А то куда ни плюнь — мама, баба. Получается, что папа и не нужен, — вздохнула. — Ты сама говорила, что Дашин отец отличник и вообще хороший человек был, и любил тебя… Ну чего не жить-то?! — всплеснула руками, повернулась к дочери раскрасневшимся лицом. — Ведь до чего трудно одной! Я всё вижу! Стараюсь изо всех сил, а толку уже с меня, — всхлипнула. — То бы вы вдвоём, да для ребёнка старались, да и он врач, и ты… И поговорить, и приласкать, — осторожно глянула на дочь, — и ты бы не такая угрюмая была…
— Так, мам, хватит.
— Ну так ты сама просила сказать.
— Просила. Но только, знаешь, я не буду жить с человеком, которого не люблю. Пусть он хоть меня золотом обсыплет. И зачем ты его сюда приплела? Он уже, может, двадцать раз женился и десяток детей родил, — Люда принялась нервно очищать яйцо от скорлупы.
— Приплела! — Маргарита Петровна бухнула половник в кастрюлю, даже брызги полетели, — это отец твоего ребёнка! Ты хоть рассказывала Даше о нём?
— А она никогда и не спрашивала. Спросит — расскажу.
— Вот именно, что не спрашивала! Ты ведь как гыркнешь!..
— Ма! — яйцо раскрошилось между пальцев, — я хоть раз на неё гыркнула?! Вот зачем ты…
— Я как лучше, — пошла та на попятный, — я говорю, что атмосфера в семье у нас такая накалённая. Ребёнок это и чувствует…
— Вот если бы ты её не накалила… — Людмила сгребла яичное месиво со стола и бросила в мусорное ведро.
— Опять я виновата! — в голосе Маргариты Петровны зазвенели слёзы. — Вон, Машка Фадеева с шестого, уже третий раз замуж выходит! И находятся дураки! Ходит, как пава. Зубы скалит. В мехах да бриллиантах. Ни кожи ни рожи. Швабра! — крикнула зло. — А ты и красивая, и умная, и фигурка милая — и никого! У какой матери сердце не будет болеть?
Людмила подошла к ней. Стала за спиной. Положила руки матери на плечи. Провела ладонями по ним вверх-вниз.
— Так. Прекращаем. Не хватало нарыдать скачок давления. Да ещё на пустом месте. Мне не нужны ни шубы, ни бриллианты. Жить с мужчиной, которого не люблю, я не буду.
Дашка — подросток. У неё сейчас возраст такой. Плюс она очень эмоциональна. Я помню, что тоже лет в четырнадцать-пятнадцать восхищалась Светкой Коваленчихой. Ну и что.
— Вот именно! — Людмила почувствовала, как напряглись под ладонями плечи. — Не зря мне Нюшка говорила, что не всё так просто с нашей Людмилкой, — медленно, словно вердикт выносила, проговорила Маргарита Петровна. — У тебя и в юности парня не было, и сейчас нет. И нравилась тебе Светка, — она судорожно вздохнула.
— О господи! Ты это о чём? — воскликнула Люда, вдруг догадавшись. — Ма, ты что думаешь, — она заглянула сбоку: профиль, словно на монете, поразил холодной надменностью. — Ма, ты в своём уме?!
— Уже и не знаю, — выдавила та горестно.
Людмила устало села на табурет у плиты. Опёрлась спиной о мойку:
— В кои веки собрались поужинать всей семьёй, — произнесла вяло, — но ведь так не интересно. Нам же страсти мексиканские подавай…
— Разве я нарочно! Я ведь больше всего хочу, чтобы ты была счастлива! — Маргарита Петровна возложила руки на внушительный бюст. — И если тебе с женщиной… — зашмыгала носом, — лучше, то пусть и так. Вон, Нюшка нашла себе и счастлива. На фото как улыбается-то, — вздохнула.
— Так, — Людмила резко встала, — это уже переходит все границы! — глянула на мать. — Спасибо, что «дала добро» на отношения с женщинами. Уж теперь я развернусь, — азартно потёрла руки, улыбаясь и ожидая ответной улыбки.
— А что, у вас там много таких?
Людмила поняла, что шутка не получилась. Вздохнула:
— Где?
— Ну на работе!
— Конечно! По десятку на отделение, — опять попыталась свести всё к шутке, но лишь раздосадованно махнула рукой при виде округлившегося от удивления рта.
— Как вкусно пахнет! — в кухню влетела Дашка. — Ох, какая я голодная!
Маргарита Петровна ойкнула, развернувшись к плите:
— Вообще голова дурная стала. Суп-то мой кипит и кипит! — выключила конфорку.
Людмила улыбнулась дочке.
— Бегом мыть руки и будем ужинать. Сегодня у нас всё только полезное и диетическое.
— Как у баб Нюши и Кэтрин? — рассмеялась Даша.
— Ещё круче.
«Слава богу, ребёнка попустило. Зато теперь матери вожжа под хвост попала», — недовольно глянула на ту.
— А мы же им так и не ответили на письмо, — Маргарита Петровна тоже бросила на дочь укоризненный взгляд.
— Я написала. И от них уже ответ пришёл. Думала, сегодня как раз и прочтём.
— Умничка моя! — Маргарита Петровна улыбнулась. — А я совсем запамятовала.