Часть 24. Почаевы (2/2)
— Так я ж у ней уже пятнадцать лет лечусь. У меня ж болячек этих куча! И сахар, и хондроз, и давление, и сердце, и нерв вот туточка в ноге, — вытянула ступню, — жжёт, как угольев кто сыпнул! Ну спасу нет! И так уже меня эти врачи залечили…
Глаза Софьи Михайловны зажглись неподдельным интересом:
— А у кого вы лечились?
— Ой, — махнула та рукой, — у кого я только не лечилась. И невролог, и кардиолог, и этот, по гормонам…
— Эндокринолог.
— Ага. И он. И все по-своему, и каждый токо свой орган. А когда попала к Людочке Иванне… — говорящая вдруг умолкла и замерла.
Софья Михайловна нетерпеливо постучала по её коленке:
— То что?!
— Она мне сказала, что организм надо лечить как одно целое, понимаете. А не так, как другие: лечат печёнку, а на всё остальное плевать.
— Ой, я тоже считаю, что наш организм — система. В нём всё взаимосвязано…
— Так вы тоже у Людочки Ивановны лечитесь?
— Нет, я вообще у врачей уже двадцать лет не была.
— Да вы что? — бабулька всплеснула ручками. — А как же вы жили без них-то?
— Я живу по законам ЗОЖа, — гордо произнесла Софья Михайловна.
— Ой, ну вот такое и она говорит, — собеседница указала подбородком на дверь кабинета, — и ещё, что очень важны нервы…
— Конечно! — Софья Михайловна поёрзала на стуле, поудобнее устраивая свой сухой зад. Беседа её заинтересовала.
***</p>
— Почаева, — выглянула из кабинета медсестра.
— Я! — Софья Михайловна вскочила, крепко сжав листочек с вопросами, и шагнула в кабинет.
— Здравствуйте. Присаживайтесь, пожалуйста, — улыбнулась врач.
Софья Михайловна расплылась в ответ, не преминув оглядеть Людмилу Ивановну цепким взглядом:
«Милая. Зубы ровненькие и беленькие. Значит, желудок хорошо работает. Чуть полновата, правда, но ей даже идёт. Конечно, много сидеть приходится, но спину держит ровно. Высокий лоб, должна быть неглупой. И глаза внимательные и лучистые, значит, чакры…»
— Софья Михайловна, дайте, пожалуйста, вашу карточку, — голос медсестры прервал цепочку размышлений.
— Вот у меня ещё дневник давления, пульса, психического самочувствия, — Почаева протянула тетрадь Людмиле Ивановне.
Та заулыбалась, бережно принимая её:
— Вот это я понимаю, серьёзный подход к здоровью.
Софье Михайловне стало приятно-приятно.
— Там только четыре листика заполнено, — засокрушалась, — но, знаете, я до этого вела здоровый образ жизни.
— Так, — Людмила Ивановна внимательно на неё смотрела.
«Даже ручку отложила. Значит ей это важно и интересно. Не то что дочери…»
— Почему же вы перестали его вести?
— Ох, — у Софьи Михайловны моментально на глаза навернулись слёзы — столько искреннего участия было в голосе врача. Ей срочно захотелось поделиться своим горем — таким сопереживанием полнился взгляд доктора. Да к тому же медсестра-лишние уши вышла. — Мои дочь и зять разводятся. Ситуация ещё усугубляется тем, что та женщина, с которой Михаил связался, — она судорожно всхлипнула, — ждёт от него ребёнка. — Сквозь слёзы добавила: — Ещё и Сонечка, внучка моя, об этом узнала. Представьте только, какой для ребёнка стресс! Так за неё переживаю, так сердце болит, — приложила руки к груди. Достала носовой платочек. — Извините. Нервы, — высморкалась.
— Я понимаю. Очень сочувствую. Вовсе не диво, что у вас подскочило давление, появились боли в области сердца, — Людмила Ивановна начала просматривать дневник самочувствия.
— Какая оригинальная таблица!
Софья Михайловна зарделась от удовольствия:
— Да, я решила стандартную таблицу для контроля усовершенствовать.
— У вас отлично получилось. А теперь давайте измерим вам давление. Потом послушаем сердце, проверим рефлексы…
Почаева внимала каждому слову, млея от осознания, что наконец-то ей встретился специалист, которому важно состояние её здоровья.
Из кабинета Софья Михайловна вышла спустя сорок пять минут: окрылённая, с пачкой направлений на анализы и практически здоровая.
***</p>
Дома вывалила всё Ольге, которая приятно удивила: слушала во все глаза и уши. А потом начала задавать вопросы, на которые Софья Михайловна отвечала охотно, опять проживая такие милые сердцу моменты.
— Значит, доктор тебе понравилась, — подвела дочь итоги.
— Да. Компетентная, что сейчас, увы, редкость. Человечная, что тоже… — Софья Михайловна умолкла, вдруг, вспомнив телефонный разговор с зятем. Нахмурилась. — Я сегодня беседовала с Михаилом. Если это можно так назвать, — задышала громко, — он был пьян! И нёс такую ахинею, — глянула на дочку.
— Какую же? — лицо той приобрело отстранённое выражение.
«Неужели совсем ничего к нему не испытывает? Ведь ребёнок общий. Да и столько лет вместе».
— Говорил, что он счастлив. Что наконец-то встретил свою «бабу», — Софья Михайловна развела ладони, покачав при этом головой, — и что я, — пристукнула кулаком по столу, — я не давала ему жить.
Ольга присвистнула:
— Смело, — усмехнулась.
— Что значит «смело»?
— Ну то и значит, — она пожала плечами, — ведь правда же.
— То есть, правда? — Софья Михайловна напряглась, будто прыгнуть собралась.
Ольга посмотрела на мать. Улыбнулась:
— Да шучу я. Тебе что Людмила Ивановна сказала? «Оставить стресс за бортом». А с пьяного что взять. Ты будешь сыр или творог? — открыла холодильник.