Часть 22 Людмила Ивановна. (1/2)
Людмила подошла к амбулатории, которая примыкала к зданию поликлиники. На крыльце, как и обычно, толпился курящий врачебный персонал.
— Здравствуйте, — кивнула на ходу группе мужчин в белых халатах. Глаза выхватили Геннадия. Лицо того моментально расплылось в улыбке.
«Кобелина! Всё тебе неймётся! — едва не выкрикнула. — Да все вы одинаковы! — скользнула взглядом по остальным. — Рентгенолог спит со своей лаборанткой. Невролог со своей медсестрой. А их жёны тоже с кем-то спят… Какого фига тогда жениться было…»
— Людочка Иванна! Какая ты прыткая. Как козочка! — догнал её уже возле регистратуры заведующий. — Очень сексуально выглядишь! — зашагал рядом.
— А ты — нет, — постаралась вложить в эти слова как можно больше яда.
— Да ну, — преградил ей дорогу к ступенькам, ведущим на второй этаж, — соскучилась ведь. Я же вижу, — бесцеремонно уставился маслянисто заблестевшими глазками ей на грудь.
— Ты ошибся. Впрочем, как и всегда. Пропусти.
«Какая рожа противная! Да и сам на слизня во врачебном халате похож», — улыбнулась, представив картинку.
Геннадий воспринял её улыбку приглашением к продолжению беседы. Приосанился:
— Недостаток секса сказывается и на профессиональной деятельности…
— А я здесь при чём? — Людмила удивлённо округлила глаза — Тебе сексопатолога посоветовать?
Он деланно рассмеялся:
— Ох, Людмилка. Заводишь ты меня…
Та поморщилась:
— Какой же ты самовлюблённый павлин. Отойди. Меня люди ждут.
— Я к тому же ещё и твой начальник, — крикнул вдогонку.
Остановилась. Посмотрела сверху вниз:
— Надеюсь, ненадолго.
Этот разговор преследовал весь день. Отвлекал от работы, портил и без того неважное настроение.
«Какого чёрта! Это же насколько нужно себя не любить, чтобы связаться с таким дерьмом!.. Я устала быть одна. Я хотела чувствовать себя нужной, желанной… Да, моё тело хотело секса. Душа уже устала о «большой и светлой» мечтать. А на безрыбье и Генкам рады… — в который раз пыталась понять, почему так вышло. — Каждый хочет быть счастливым. А чем я хуже? Может, у меня судьба такая — одиночество. Любовь, да ещё и обоюдная, — огромная и редкая удача. А жить с кем-то, лишь бы не одной, тоже не хочу.
Всё-таки к лучшему, что с Геннадием всё закончилось. Будет мне наука: себя надо уважать. Ведь никакого душевного трепета я к нему не ощущала. Заменитель мастурбации. Да и тот не всегда срабатывающий…» — бесконечные мысли гудели пчелиным роем. К концу рабочего дня голова Людмилы напоминала растревоженный улей. Хотелось поскорее оказаться дома. Принять снотворное и вырубиться.
***</p>
— Ну наконец-то! А то я уже извелась вся, — встретила её мать в коридорчике.
— Почему? — Людмила повесила плащ на плечики, — привет.
— С Дашей что-то не то…
— Заболела? — встревожилась.
Маргарита Петровна замахала руками:
— Нет, слава богу. Я думаю, — наклонилась к дочери и зашептала, — думаю, что она влюбилась.
У Людмилы мгновенно отлегло от сердца. Прошла в ванную, кинув:
— Пятнадцать ведь. В таком возрасте это нормально…
— Ой, боюсь я, ненормально там всё!
Людмила вскинула глаза. В зеркале маячило мамино лицо со скорбно поджатыми губами.
— Что случилось?! — повернулась.
— Пошли на кухню. Там расскажу.
— Ну идём. Что за таинственность, мам?
— Ты ж знаешь нашу Дашеньку. Золотое дитя! А сегодня пришла домой. Со мной не поздоровалась, обедать не стала. Я уже её ждала-ждала…
Людмила слушала основательный рассказ матери, раздираемая двумя желаниями: хоть бы уж скорее до сути добралась и хоть бы подольше к этой сути не добраться.
— …И вот это опять как закрылась у себя, так и носа не кажет, — Маргарита Петровна поставила перед дочерью чашку с чаем. Пододвинула блюдо с выпечкой. — Я её любимые крендельки испекла. А она ничегошеньки не ела.
— Спасибо, ма. — Люда взяла чашку. Принялась оцепенело греть о неё озябшие пальцы.
«Как температура у меня. Знобит. Дурной день. Как начался, так и…»
— А не дай бог, беременная! — вывело её из ступора восклицание.
— С чего ты взяла?
— Чует моё сердце. Вот ноет и ноет весь день! — Маргарита Петровна положила ладонь себе на грудь.
— Ты измеряла давление?
— Да какое там измеряла! Тут места себе не нахожу! Уже такое в голову лезет! Такое! — она всхлипнула.
— Мам, ну вот только давай не придумывать! Даша тебе ведь это не сказала! Вот чего ты?! — попыталась раздражением подавить растущую снежным комом тревогу, — пойду сейчас и всё выясню, — встала, — заодно и чаю попьём.
Положила в блюдечко крендельков. Налила чай в любимую дочкину чашку. Пыталась этими нехитрыми действиями отключить растущее беспокойство. Не получалось.
— Я никогда с ней не говорила о сексе. Считала, что она ещё маленькая для такого разговора, — поделилась с матерью. — Помню, как застала меня врасплох своим вопросом: «Мама, а зачем курочкам петушок?» Было ей лет шесть. Или семь? Я тогда ответила, что он защищает и помогает курочкам. А об остальном решила позже рассказать, когда ещё спросит. Но Дашка больше никогда ничего такого не спрашивала, — Людмила вздохнула. Волнение накрыло с головой.
— Да они сейчас больше нас знают! — воскликнула Маргарита Петровна. — Такое повсюду показывают! Ни стыда ни сраму!
— Может и хорошо, что показывают и рассказывают…
— Да прям-таки хорошо! Та в пятнадцать родила, а та ещё лучше — в четырнадцать. А отцы тоже не старше. У них любовь, оказывается! — Маргарита Петровна раздосадовано стукнула ладонями о колени. — Раньше такого позора не было! Меньше знали и лучше было!
— Ма, пожалуйста, не нагнетай! — Людмила взяла поднос.
— Так может, и я?..
— Не надо. Я сама.
— Ну ты ж всё там у неё узнай, — голос Маргариты Петровны задрожал. Перекрестила спину уходящей дочери.
«Как я устала! Ну почему всё по-дурацки так?!» — Людмиле захотелось плакать, уткнувшись в чьё-то сильное плечо. И чтобы этот кто-то сказал, что всё будет хорошо… Она выдохнула и решительно постучала в дверь комнаты дочери.
— Приве… у тебя что-то болит? — вырвалось при виде свернувшейся в клубочек фигурки на кровати. Поставила поднос на стол и поспешила к дочке. — Солнышко, где болит?
— Нигде у меня ничего не болит. Я же сказала бабушке, — пробормотала та недовольно.
— Да, она мне говорила. Но ведь что-то случилось! Я же вижу! И бабушка очень переживает. Она, — Людмила набрала побольше воздуха и выпалила, — даже думает, что ты беременна.
— Что?! — Даша повернулась к ней лицом.
«Красное. Глаза заплаканные. Господи!..»
— Ты беременна? — прошептала.
— Ма, ну вы нормальные? Это же надо такое придумать! — Дашка села в кровати.
— Точно? Честно? — Люда присела возле неё.
— Мааа! — Дашкина голова ткнулась ей в живот, — конечно, честно.
Она обхватила её, прижала к себе, закачалась из стороны в сторону.
— Слава богу. Всё остальное ерунда…
— Даже то, что я люблю девушку? — раздалось глухо из-под рук.
— Что? — Людмила прекратила раскачиваться.
— Я люблю девушку.
— Не понимаю, — пробормотала, уставясь на русую макушку. — Даш?..
Голубые глаза смотрят серьёзно. А дочкины губы произносят:
— Я сегодня сказала ей об этом. А она, — всхлипнула, — я ей не нравлюсь. Потому что я толстая, глупая и некрасивая! Почему я такая уродина? — скривилась.
— Ну какая же ты уродина! Ты самая красивая!
— Это только тебе и бабушке, а остальным — уродина и жирная!
— Ну где же ты жирная? Где?
— Вот! Смотри какая складка, — Даша схватила кожу на животе. — И ноги толстые! И вешу я шестьдесят два килограмма! И всё время жру! А бабушка то плюшки, то крендельки! И как тут похудеешь?!
— Ну разве же это большой вес? Надо учитывать и рост. У тебя летом было сто шестьдесят четыре сантиметра. Мне кажется, что ты ещё вытянулась. Организм формируется. Ему нужно огромное количество энергии. Я тебе это говорю как врач.
Вот уж кому надо переживать о весе, так это Соне, которая к нам к нам приходила. Вот там, действительно, проблема!
— Почему это ей надо переживать? — Даша подняла голову. — У неё хорошо, если сорок килограммов есть.
— Ужас! При таком росте как у тебя — и сорок килограммов?!
— Нет, она чуть ниже. На физре я стою впереди.