Часть 22 Людмила Ивановна. (2/2)

— Я не понимаю, куда смотрят её родители. Там ведь анорексия налицо.

Даша испуганно посмотрела на мать:

— И что это значит?

— Ничего хорошего. Организм голодает. А так как у вас он ещё и растёт, то могут развиться серьёзные патологии.

— Какие? — прошелестел голос дочери.

— Могут прекратиться месячные. Уменьшается синтез половых гормонов.

— И тогда что?

— Подросток нормально не развивается, не формируется…

— Это значит, что она отстаёт в сексуальном развитии?

— Конечно.

— Может, поэтому она так и отреагировала, — произнесла Даша задумчиво. — К тому же у неё папа с мамой сейчас разводятся, бабушка заболела… А тут я ещё со своей любовью. Блин! Какая же я тупая!

— Тебе нравится Соня Почаева? — она оторопело смотрела на дочь.

— Да. И это не ерунда! — та с вызовом глянула в ответ.

Людмила вдруг смутилась. В памяти всплыло давнее:

— Мне нравилась одноклассница. Света Коваленко. Она тоже была отличницей. И, знаешь, в неё были все влюблены. Мне кажется, что даже учителя. Было в ней что-то такое… Сейчас это называют «харизма». Она после школы поступила в театральный, я все ждала, что в каком-нибудь сериале ее увижу, а она вышла замуж за дипломата, перепоступила на техническую специальность, название которой никто выговорить не мог, и теперь где-то в Германии науку двигает.

— Я тоже думаю, что Соня станет выдающимся учёным! Она о-о-очень умная! — Дашин голос задрожал от восторга.

Людмиле подумалось:

«Как все подростки похожи. Наивные и восторженные дети. Найдут себе кумира и… понеслась. Но пусть уж лучше так, чем беременность в пятнадцать. Или, не дай бог, дурная компания, — она зябко повела плечами. — Теперь понятно, почему Дашка за учёбу взялась, — печально улыбнулась, вспомнив, как сама записалась на танцевальный кружок, потому что туда ходила Света. И вообще всё, что делала Коваленко, было идеально. — Теперь ясно, почему мой ребёнок так обеспокоился фигурой. Мне это не нравится совершенно. Надо поговорить с Сониной мамой. Хотя она тоже худенькая. Может, у них генетика такая. Нужно объяснить Дашке…»

— Мам, а что она тебе ответила, когда ты ей сказала? — потрясла та её за руку.

— Что сказала? Кому?

— Ну Свете же, которая тебе нравилась.

— Я ей ничего не говорила.

— Вообще?! Вот так страдала и молчала? Но почему?!

— Не знаю. Да я и не помню уже, как я там страдала, — Людмила пожала плечами.

— Значит, ты её не любила.

— Может быть. Я, честно, не представляю, что в таком возрасте можно вообще в любви понимать.

— А в ней и не нужно понимать. В ней надо чувствовать.

— Ну конечно. Но только мне думается, что любовь приходит со временем. Когда живут вместе десятилетия…

— Ма, ну почему десятилетия? А если каждый день без любимого человека, как год?

— Ну тогда я даже и не знаю, как назвать такое сильное чувство, — Людмила развела руками.

— Это любовь! — воскликнула Дашка.

— Хорошо. Любовь. Ох уж этот юношеский максимализм, — её вдруг такая усталость накрыла:

«Скорее бы в постель. И чтобы этот день закончился наконец».

Посмотрела на недовольную дочку.

— Может, чаю попьём? — улыбнулась через силу.

— Не хочу. Я спать буду, — Даша забралась под одеяло.

— Хорошо. Снов тебе, — поцеловала её в макушку.

***</p>

— Ну что там?! — встретила её мать на пороге кухни.

— Да ничего, — поставила поднос на стол. — Обычное подростковое восхищение.

— Кто он?

— Да не он, а она, — Люда вылила остывший чай в раковину. Клацнула кнопкой электрочайника. — У Дашки появился кумир — Соня Почаева. Вот поэтому и диеты, и учёба интенсивная, — села на табурет, ожидая, когда закипит вода.

— Кто-кто? — Маргарита Петровна подалась вперёд. — Да выключи ты эту заразу! Ничё ж не слышно!

— Мам, да нечего там слушать. Дашка нашла себе кумира — Соню Почаеву. Ну, понятно почему: отличница, худая, неглупая девочка. Всё, что Даша считает достоинствами, в одном, так сказать, флаконе, — залила кипяток в чашку.

— Это что ж получается… Она из-за этой Сони вот это такое сегодня устроила?

— Ма, да подростки все такие. Всё по максимуму. Перерастёт, — взяла кренделёк.

— Ей нравится не мальчик, а Соня?

Людмила повернулась лицом к матери, почувствовав непривычную нотку в её голосе:

— А что здесь странного?

— Действительно! — Маргарита Петровна всплеснула руками, — такая Нюшка в роду, а ты «что здесь странного» — перекривила плачущим голосом. — У неё ведь тоже это всё в таком возрасте началось! О-ох! — судорожно вздохнула. — Ей как раз пятнадцать и было.

Вызвали меня к директору. А она та ещё курва была! — глаза её зло сузились, почти исчезнув в сеточке морщин. — Заявила мне, что Нюшке место в психушке! — к щекам Маргариты Петровны прилила кровь. Она часто и шумно задышала. — Я аж помертвела вся от страха. «Да что же такое случилось?!» — говорю. Оказывается, она написала своей однокласснице любовное письмо! А та, настоящая комсомолка, показала его классной руководительнице. А та сразу побежала с ним к директору. И вы же понимаете, чем это грозит? Конечно же, общая линейка школы! Они обязаны сигнализировать на мою работу… Но так как директор меня очень уважает как человека порядочного, да ещё в такой серьёзной организации работающего… Ждала, гадина, что я ей подарочек, как всегда, отвалю. Я, конечно же, и масла, и сгущёнки, и тушёнки… целую сумку. И плачу, и прошу её как-то решить это тихо-мирно. Ну она опять мне о партии, подрастающем поколении. А я ей и говорю:

— Я никому не скажу, что вы с главным инженером завода крутите.

Она так и села. Рот разинула. Как рыбина без воды. И я стою ни жива ни мертва. А что, как Ванюша мой ошибся, и я сейчас из огня да в полымя. А потом у неё глазёнки забегали туда-сюда и щеки как свеклой кто намалевал. «Ага, — думаю, — а рыло-то у тебя в пушку!» — Маргарита Петровна захихикала, затряслась большим своим телом.

— А дальше что?! — Людмила нетерпеливо потрясла мать за руку.

— Забрали мы документы из школы. И письмо мне то она отдала. И устроила я Нюшку в ПТУ на маляра-штукатура.

— А что же в том письме было?!

— Ой, да ерунда! Сопли-слёзы. Стишок какой-то, цветочки намалёванные. Да и что там могло быть! Ведь дитё же ещё… Призналось в самом сокровенном, а они так обгадили! — дышала шумно. — Конечно, я дома разборки устроила. Она мне тогда и призналась, что ей девочки нравятся и всегда нравились. А я ж на нервах, как накатилась на неё: как, дескать, можно! Такой позор! Девочкам должны нравиться мальчики! А она так на меня посмотрела на меня… — Маргарита Петровна всхлипнула, — и говорит: «Так мне и жить нельзя?» И такими глаза у неё были как… вот на иконах пишут. И меня как пронзило: «Да что же мы творим? А не дай бог, руки на себя наложит?! Сестра ведь моя единственная! Да пошли они все со своими правилами!»

— Ты мне никогда об этом не рассказывала, — потрясённо прошептала Люда.

— Потому что стыдно!

— Почему?

Маргарита Петровна безнадёжно махнула рукой:

— Это сейчас никому ни до кого дела нет. Каждый так и норовит выделиться. Чтобы на него посмотрели. А мы ведь к другому приучены были. Не дай бог, не такой как все! Заклюют! И нет человека! Это я сейчас такая умная, — пожевала беззвучно губами, глядя остекленело в никуда, — а тогда только страх был такой, что дышать трудно. И злость! Ох и злая я на них была! Нюшку?! Моё дитя! В психушку?! Да ни за что! Я её с крохотули растила. Мне ли не знать, какая она! Я так Ванюше, отцу твоему, благодарна! — покачала головой. Посмотрела на Люду. — Кабы не он… То и не знаю, не двинулась бы я сама. А он, бывало, — глаза её опять смотрели вглубь пережитого. Она улыбалась, — обнимет. Прижмёт к себе и говорит: «Ритуль, да меньше ты их всех слушай. Живи по сердцу! Голова — штука тёмная. Вот уж преступление девчонка совершила — писульку написала! Аж смешно!»

А я плачу и рассказываю ему, что ведь в школу вызывали и чуть ли дело до огласки не дошло. Кабы не мой подарочек, да упоминание о главном инженере…

А он грит уже расстроенно так:

— Да сука и курва директорша! Вот её бы в психушку!

И так мне страшно и радостно от этих его слов. И оттого, что он меня понимает! Что мы с ним одинаково чувствуем! Вот она — любовь! И с ней всё выдюжить!

«Какой стресс им довелось пережить. И из-за чего?! Непонятно кем установленных правил. Стадо баранов. Куда прикажут, туда и пойдут. Хорошо, что сейчас не так!» — эти мысли промчались в голове Людмилы, пока она смотрела на мать.

— Ох, уже и забыла с чего начала, — Маргарита Петровна вытерла слёзы. — Дашута наша, — глянула испуганно на дочку, — не дай бог как Нюша, — прикрыла рот ладонью.

Люда поморщилась:

— Да ну. Не выдумывай. Я же помню Нюшу: как пацан какой-то. При чем здесь Даша! Да и Соня эта — обычная девочка. Я тоже была в восторге от Светки Коваленко. Да кажется, в неё весь класс был влюблён. Помнишь, такая чернявая?

Маргарита Петровна потёрла лоб:

— Ага. Помню. Ты мне тогда про неё всю голову прожужжала. Я аж переживала.

— Чего? — удивилась Людмила.

— Да из-за Нюшки же! Ты за ней хвостом ходила! Я всё боялась, чтоб и ты не стала, как она…

— В смысле? По повадкам?

— Да во всём! — Маргарита Петровна махнула рукой, — вдруг и ты мне заявишь, что тебе мальчики не нравятся. Ох и переживала я тогда, — горестно покачала головой.

— Но ведь не стала, — Людмила улыбнулась.

Маргарита Петровна зыркнула на дочь:

— Да вроде как…

— Что не так? — та удивлённо приподняла брови.

— Да что, — судорожно вздохнула мать и принялась мять передник. — Ведь мужчины у тебя так и нету.