Часть 19. Ольга Викторовна. (2/2)
— Да ты что?! А ребёнок, значит, ничего не понимает и не чувствует?! Да на ней лица нет! Вот где она?! Вечер уже, а она с утра как ушла!..
— Я ей звонила. Она у Даши Муромцевой. Занимаются, — Ольга опустила голову, чтобы мать не увидела слёз, поползших по щекам. — Скоро будет дома.
— Оля, ну неужели нельзя ради счастья дочери сохранить семью? У всех бывает всякое…
— Нельзя, — встала, не дослушав. — Приготовлю чай.
«Не нужно мне было выходить замуж! Но она же постоянно мозг выедала: «И та уже замужем, и эта. У той ребёнок, у этой — двое. Знакомые шушукаются, что же не так с Олей Почаевой…» — недобро поминала мать, копошась на кухне.
— У нас с твоим папой тоже были ссоры, — заговорила Софья Михайловна, стоило Ольге показаться в дверях. — Он ведь, считай, жил на работе. Завод был для него всем! На семью у него почти никогда не оставалось ни времени, ни сил. Вот и Миша такой! Ему же, кроме математики, ничего не нужно! Конечно, тебе трудно, обидно… Каждой ведь хочется мужского внимания…
— Мне не хочется, — Ольга поставила поднос на тумбу.
— Что?
— Мне никогда не хотелось мужского внимания и не хочется, — отчеканила. Жадно втянула ноздрями воздух и выдохнула вместе со словами: — Мне всегда нравились женщины!
Распрямилась. Посмотрела на мать.
Та глядела на неё во все глаза, прикрыв рот ладошкой.
— Неужели я сказала такое страшное? — сделала шаг к кровати. — Мам? Таких, как я, очень много. Как женщин, так и мужчин. Это нормально…
— Где нормально?! — закричала вдруг Софья Михайловна дурным голосом. — Покажи мне хоть одного такого человека!
— Их много! Но они вынуждены скрывать это, потому что живут в гомофобном обществе, которое запрещает открыто говорить о себе, создавать семью с тем, кого по-настоящему любишь! Ты приходишь в этот мир только один раз, — всхлипнула, не в силах сдерживать подступившие слёзы, — по глупости своей думаешь, что ещё у тебя всё будет хорошо! А сейчас просто репетиция. Ты подготовишься и сыграешь свою роль идеально… Потому что в запасе у тебя ещё ого-го сколько жизней, — до боли закусила верхнюю губу, стараясь совладать со слезами, мешавшими говорить. Получилось. — И ты очень боишься огорчить родных, знакомых! Ты боишься оказаться непонятым, а значит, осуждённым, и в конце концов, изгоем! Потому наступаешь себе на горло изо дня в день, изо дня в день, и врёшь себе, родным, что так надо, что так хорошо! И ненавидишь всех за эту ложь!
— Но я не понимаю! Чем тебе мужчины не угодили?! Что с ними не так?! — Софья Михайловна разгневанно порозовела лицом.
— Они мне не нравятся физически! Ясно?! Мне противно, просто до рвоты, заниматься с ними сексом! — крикнула, со злорадным удовлетворением отметив, как у той вспыхнули щёки. — Извини, забыла, что ты выросла в стране, где секса не существовало!
— Как ты можешь такое говорить! У тебя ребёнок! Ты почти шестнадцать лет в браке!..
— Потому что трусливая дура! И слава богу, что наконец-то это произошло! Мишка хоть сможет жить нормально! — выпалив это, выбежала из комнаты.
Холодная вода чуть охладила разгоряченное лицо. Ольга плюхнулась на унитаз. Пластиковая крышка ударила по спине.
— Ай! — запричитала сквозь слёзы, — никому я не нужна! Всё через задницу! И себе, и Мишке, и Сонечке жизнь сломала. Идиотка! Ничего не хочу! Ничего!
— Ты здесь? — послышался из-за двери голос матери. — Открой сейчас же дверь!
Ольга послушно отодвинула защёлку.
«До чего же непривычно видеть её в ночной сорочке. Как она постарела! Шея такая морщинистая… Ключицы торчат. Я ведь и её из колеи выбила!» — смотрела на мать.
— Мне претит эта тема. Но ты вынуждаешь меня сказать… — Софья Михайловна перевела глаза с дочери на дверь ванной, — в семейной жизни вовсе и не секс главный! Взаимное уважение, понимание, умение прощать и поддерживать друг друга в сложных ситуациях…
— Преодолевая все трудности на пути к светлому будущему! Передовица газеты «Правда»! — закончила Ольга.
— Какая же ты… — Софья Михайловна сжала кулаки, — какая же ты… Испорченная! Но я знаю, кто это сделал! Твоя бабушка расчудесная! Таскала тебя по всем этим развратным притонам!
Ольга разинула рот не в силах вымолвить ни слова. Горло как в тисках зажали, лишив доступа воздуха.
— Ах, Оленька, это же сама Мельпомена! Ох, бабушка, это величайшее из искусств! Что смотришь?! Ваши же слова! Чёртово лицедейство! Не зря христианство считало театр местом блудодеяния! Вот! — её костлявый палец едва не ткнулся Ольге в грудь, — теперь вылезло!
— Что за бред ты несёшь! Как ты можешь!..
— Бред?! Да ты сама посмотри на этих всех артистов! Они же сплошь наркоманы, извращенцы! У них ведь ничего святого нет!
— Боже, что у тебя в голове! — ошеломлённо произнесла Ольга. — При чём здесь артисты?! И какое право ты имеешь бабушку обвинять?! — подступила к матери, спрятав руки за спину, боясь, что может ударить. — В то время, как ты лелеяла свою ипохондрию, наплевав на меня, бабушка меня растила! Только благодаря ей я достигла всего! — выкрикнула прямо в лицо.
Набычившись, Софья Михайловна рявкнула:
— И чего же ты достигла, взвалив Сонечку на мои плечи?! Кроме как развалить семью, профукав золотого мужа, вогнав ребёнка в депрессию и уложив меня в постель с давлением! Чего выдающегося ты достигла?!
Ольга вытерла злые слёзы, грозящие вот-вот пролиться.
— Я…
Раздавшаяся у входной двери трель звонка застала обеих врасплох.
— Соня, — испуганно прошептала Ольга.
— Хоть ей не вздумай рассказать о своих извращениях! — прошипела Софья Михайловна.