Глава 4. Муромцевы (1/2)
Маргарита Петровна — матриарх семейства, двадцать пять лет проработала завотделом кадров на продуктовых складах государственного значения.
Имевшая доступ к вечно дефицитным сливочному маслу и сгущёнке, она привыкла, что умело данная взятка решает всё! Конечно же, такое нехорошее слово было чуждо её лексикону! Сделать «подарочек»… С широкой улыбкой, чтобы видны были зубы, крупные от природы, белые, один в один. Которые, слава те господи, и Людочке, дочери, и Дашеньке, внучке, передались. Забили мужнины мелкие да редкие. Царствие небесное ему, Ивану Васильевичу!
Ох и балагур был!
— В моих зубах никакое мясо не застрянет! — говорил, бывало. — Выпадет! — и как зальётся смехом, сотрясаясь щуплым тельцем.
А уж до баб охоч был! Ни одной не пропустит! Правда, глазами только, да и то исподтишка, потому как с Маргаритой Петровной особо-то не забалуешь! Как посмотрит локаторами своими зеленющими из-под нахмуренных густых бровей, так Иван Васильевич и осядет. Маргаритку свою под локоток, да к ней под тёплый бочок. А бочок у Маргариты Петровны был отменный! Ни в коем разе не дрожащий холодцом! Упаси боже! Даже и сейчас, когда семьдесят пять вот-вот стукнет, попробуй ущипни — тело как наливное яблочко! А что говорить о молодых годах!
Когда-то по дурости, да по незнанию её крутого нрава попробовал Гришка-грузчик схватить её за ягодицу. Да только ничего не вышло. Маргарита Петровна благосклонно выслушала его восхищенное «Ну и тугая!», а потом такую оплеуху дала, что у Гришки мигом третья щека выросла.
СССР развалился, склады расформировали. Инфляция началась. Маргарита Петровна потихоньку стала сухари сушить.
А тут ещё сестра младшая, Нюша, единственная, горячо любимая, в конце девяностых как с цепи сорвалась.
Вырастила её Маргарита Петровна с пелёнок. Одна. Была ей и за мать, и за отца, которых бандюга какой-то зарезал за серёжки червлёного золота. Очень тяжело было, потому что ведь сама ещё в техникуме торговом училась…
— И закончила без троек! — частенько заявляла сестре, которая в школе училась через пень-колоду. А уж о дисциплине и вовсе говорить нечего. Наверное, ни одной недели не было, чтобы Маргарита не скреблась в кабинет директора школы и, чуть приоткрыв дверь, заискивающе не спрашивала: «Можно?»
И вот Нюшка заявила, что любит только женщин и всю жизнь любила. Раньше не говорила, потому что свободы не было, а теперь пришла демократия. Правда, недоделанная, потому как зуб ей выбили передний, когда она любимую женщину домой провожала.
Зареклась тогда Нюша с нашими женщинами строить отношения. Устремила взгляд на Запад, точнее на иностранные сайты знакомств. И умудрилась как-то с американкой снюхаться, хоть по-английски только «Ай лав ю» и знала. И так той американке голову вскружила, что та её к себе забрала.
Маргарита такой подлости от сестры не ожидала. А уж стыда, какой довелось пережить, тем паче. Сестрица оказалась на диво болтлива и рассказывала каждому встречному-поперечному, что любовь между женщинами — явление правильное и естественное.
Хорошо, что Людмилка тогда была уже студенткой. Домой наведывалась редко, потому как в столице училась, и тёткиной болтовнёй не интересовалась. Да и Маргарита разъяснительную работу с Нюшей провела:
— Ты Люсе голову своими извращениями не забивай! Она — нормальная! Ясно тебе?! Нечего тут пропагандировать свои бредни!
Нюшка, с языком как бритва и характером под стать, огрызалась:
— Сейчас, слава богу, демократия! Свобода слова! Если Людмилке нравятся девушки, надо принимать и любить её такой, какая она есть!
Как пук сухой соломы на ветру, загоралась на эти слова Маргарита Петровна:
— Мой ребёнок нормальный! Как Богом и природой заложено! — кричала вне себя от гнева. За Люсечку, позднюю и единственную, согласна была всем глаза выковырять.
— А чё ж у неё ни одного ухажёра за все годы не было?! — не сдавалась приспешница радужного сообщества. — Чего ж она в детстве только с мальчишками и игралась: то по деревьям, то в войнушку, то в футбол?..
— Потому что в нашем дворе сколько тех девчонок было! Михеева — зануда, каких свет не видывал! Выйдет в своих гольфах-бантах с мамашей во двор, подстилки под задницы положат и плюхают семечки с утра до ночи. Какой с ней интерес ребёнку, да ещё такому быстрому, как наша Люся, играть?!
— Или Лопухина со скрипкой! Две ноты выучила, а туда же — музыкантша мирового класса! Строила из себя красавицу! А сама же — ну Мурлын Мурло! Тьфу! — сплёвывала Маргарита Петровна в отвращении. — Носились со своим футляром как курица с яйцом.
С кем же бедному ребёнку было играть?! — вопрошала гневно, надвигаясь грейдером на Нюшу, маленькую, худую, чернявую, с орлиным носом. Та стояла набычившись, руки в брюки. Торчали острые локти из-под закатанных рукавов майки.
— Хоть бы платье какое надела али юбку! — переключалась Маргарита Петровна на сестру свою непутёвую. — Всё в штанах и в штанах! Как шантрапа облезлая! Уж сколько я в тебя сил вкладывала! А оно как родилось сорняком, так им и сгинет!
Эти же слова сказала в сердцах, когда Нюшка в Америку уезжала. Ох и обиделась та! Лицом почернела и сказала, сверля сестру такими же зеленющими глазами:
— Сорняк, значит! А ты у нас культурное и благородное…
— Да! Я культурное и благородное! — закричала Маргарита Петровна, вложив в этот крик всю свою любовь к сестре. Такой непутёвой! Родной! Едва сдержалась, чтобы не подскочить к Нюше, не схватить за костлявые плечи, прижать к себе и завопить: «Не отпущу!»
Нюшка же ничего этого не почувствовала, не увидела. Ослеплённая гневом, кричала, захлёбываясь от горя и несправедливости:
— Да вы ещё на коленях ко мне приползёте! Благородные! Культурные! Да только поздно будет! Ясно?! Шиш вам! С маслом! — и, схватив сумку со своими скудными пожитками, выскочила за дверь, хряпнув ею так, что штукатурка посыпалась.
Иван Васильевич, тихонько подпиравший стенку, осмелился:
— Ритуль, мож, поедем, проводим?
— Во! — под мужнин нос ткнулся добротный кукиш. — Умерла так умерла! Ты молись, чтобы твоя дочка такой не стала! — озвучила свой самый сильный страх.
— А что не так с Лисичкой? — захлопал голубыми глазками в обрамлении белесых ресниц.
— А то! Парня ведь нет! А уже двадцать два на носу!
— Ритульчик! — всплеснул по-бабьи ручонками. — Да когда ж ей о парнях-то думать?! Она у нас девушка серьезная! В столичном вузе учится! Да не на какого-то там хрена с маслом, а на доктора! — Иван Васильевич расплылся в улыбке. Словно шоколадную конфету съел, до которых большим охотником был. Прикрыв глаза, закачался на волнах отцовской гордости вкупе с пивными парами. Пивка после работы пригубить — дело святое!
— На доктора! — Маргарита Петровна перекривила мужа. — Наклюкался уже! — двинулась на него.
— Полбокальчика всего лишь, Ритуль. Бокальчик! Один бокальчик, — бормотал тот, отступая, — за компанию ну как не выпить? Ты ж знаешь, какая у меня работа. Фре-зе-ров-щик! Это же какое напряжение вот тут, — стучал себя по щуплой грудке, — усю смену, шобы деталь не запороть.
***</p>
Нюшкины слова угнездились в душе Маргариты Петровны и, как шашель дерево, точили её день и ночь.
В её воображении одна ужасная картина сменяла другую: Люсечка приводит в их дом женщину и говорит, что это теперь её муж. А то ещё хлеще: выезжает к Нюшке в Америку, заявив, что тут ей жизни нет.
Ночью они особенно красочными получались. Маргарита Петровна садилась тогда в кровати, дышала раскрытым ртом. Большая, в белой ночной сорочке, по вороту — ришелье. С завистью глядела на спящего мужа. Посидев чуть, снова укладывалась на белую подушку. Укрывалась под подбородок одеялом. Закрывала глаза. Пыталась уснуть. Минут через десять снова сидела с колотящимся сердцем.
В ходе думанного-передуманного она даже смирилась и приняла возможность сожительства дочери с женщиной. Ведь сказал же врач о Нюшке, что не болезнь это, а особенность такая аномальная. Может, даже генетическая. Вот есть такой ген и всё.
— А как-то его выковырнуть оттуда? — Иван Васильевич согнул-разогнул указательный палец.
— Откуда выковыривать собрались? — устало вздохнул врач, дедулька с диковинкой — золотистым пенсне на носу.
— А чёрт его знает, — стушевался Иван Васильевич.
— Вы только не вздумайте членовредительством заняться! За это и посадить могут, — доктор нахмурил медные бровищи. — Жалеть её надо. Несчастная она!
— Несчастная. Спаси и сохрани! — испуганно шептала в ночи Маргарита Петровна, крестясь. — Но как пережить косые взгляды и болтовню соседей?!
Маргарита Петровна спала с лица, похудела. Муж забеспокоился — не заболела ли его благоверная.
От страхов этих решилась она на переезд. Согласилась обменять свою пятикомнатную в царском доме, в городе у моря, на трёхкомнатную хрущёвку в столице.
— Ради счастья нашего ребёнка чего только не сделаешь, — объясняла мужу. — Ты же знаешь наших соседей. Всё о Нюшке судачили, чтоб у них языки отсохли! А теперь ещё и за Людочку возьмутся! А как же: двадцать лет, и не замужем! Ох, видать, нечисто и с дочкой у Муромцевых… — озвучила ему свои ночные страхи. — У них дури хватит!
Очень не хотелось Василию Ивановичу уезжать из родного города, раскинувшегося на берегу моря. Но ради Люсечки, в которой души не чаял, согласился. Правда, прожил в ненавистном ему мегаполисе только три года.
Как-то встал ночью в туалет. Вернулся в спальню и говорит Ритуле своей ненаглядной:
— Что-то мне плохо, — упал и кончился.
Люся, тогда уже учившаяся в интернатуре, объяснила матери, что это тромб оторвался и закупорил сосуд.
Маргарита Павловна рыдала до рвоты. Винила себя в смерти столь горячо, как оказалось, любимого мужа.
Люда даже стала опасаться за материн рассудок. Срочно нашла ей работу — санитаркой в реанимации. Маргарита Петровна исполняла нелёгкие обязанности с завидным рвением. Насмотревшись на людское горе, постепенно и к своему стала относиться по-философски:
— Бог дал, бог взял, — объясняла себе и всем желающим послушать её отношение к жизни и смерти.
Люся радовалась, что мать благополучно пережила кризис. Потом ей стало не до этого.
Тело вовсю желало низменной, на похоти замешанной любви. Оно вопило о ней, отвечая влажным жаром между ног и моментально твердеющими сосками, стоило ей начать читать описание постельной сцены в любимой на то время книге «Дневник Мата Хари».
Мысли о девственности, мучившие ещё со школы, не давали покоя: «Двадцать пять на носу! А секса ещё ни с кем не было! Это же кому сказать — засмеют!»
В девчачьих разговорах, вертевшихся в основном вокруг темы секса, старалась не участвовать. А если уж попадала, то предпочитала больше помалкивать, или же бросала реплику-другую. Получалось к месту и значимо. Сокурсницы считали её в делах постельных опытной и себе на уме. Людмила эту репутацию поддерживала.
Душа жаждала возвышенного. Он — особенный, единственный. Ей судьбой предначертанный, как и она ему. Только вот четкого образа избранника в голове не было. Хаос из кусков: волосы цвета воронова крыла — уж очень ей нравилась эта фраза. Глаза синие, как предгрозовое небо, — ещё одна красивая фраза. Ресницы длинные и густые. Кожа шелковистая и гладкая. Голос бархатный и завораживающий…
Переспала же с Димкой Лебедевым, у которого из красивого только фамилия и была. Белобрысый, с россыпью веснушек на небольшом носу. В огромных очках с толстыми стёклами. Отличник и зануда. Ходил за ней верным оруженосцем ещё с первого курса. Так надоел, что она когда-то развернулась и, ступив шаг, который Димка сделать не осмеливался, прошипела прямо ему в лицо: