Что ни говори (2/2)
— Может, возьмёшь больничный? — предлагает тот осторожно. — Переждём. Мне неспокойно.
— А за себя спокойно? — усмехается Римус невесело. — Сивый страшнее Поцелуя дементора?
Сириус приподнимает брови над своей бутылкой, приглашая не передёргивать.
— Мне каждое утро… неспокойно, — это звучит едко, но Сириус не обижается, когда его слова прилетают в ответ отбитой подачей. — Они же не тупые там все, они должны догадаться, кто мы, что мы. Я иду на работу и думаю — сегодня?.. А ты идёшь туда как на очередную сессию пятиминутных свиданий. И у тебя ни одна поджилка не дрогнет. Ты улыбаешься как неуязвимый. Веришь в себя как бессмертный. Как будто это грёбаная игра: умер — возродился!
— Ты всегда можешь выйти из этой игры, — говорит Сириус серьёзно. — Ты не обязан идти этот путь со мной.
Римус морщится и требует:
— Не беси.
— Не надо никого впечатлять верностью принятым решениям или ещё чем, — упрямо продолжает Сириус. — Ты можешь отказаться. В любой момент. Сейчас.
— Сириус! — звонкое восклицание как пощёчина, Римус рассержен, а Сириус не может взять в толк, почему.
— Эй, — говорит он и мягко касается плеча Лунатика едва сжатым кулаком. Ссориться не хочется, хотя он абсолютно точно уверен в том, что сказал. — Не злись. Делай как знаешь. Чипсы вот будешь? — он ставит Римусу на колени полную миску. — Сейчас ещё найдём тебе твоих простецов: этих, которые с одним мячом на двадцать два человека в бутсах, — приговаривает он, улыбаясь, и включает телевизор.
Он теряет бдительность, пока ищет, на каком канале передают футбол, — Римус ловит его в крепкий захват, и чипсы сыплются им на колени. Римус сжимает его сильно и твёрдо, как будто вплавляя в себя под давлением, и от этого делается так горячо внутри.
— Как же ты бесишь иногда, бестолочь ты пушистая, — признаётся Римус с чувством у самого уха, так некстати неприкрытого волосами. Сириуса просыпает мурашками, как школьника; они сбегают по шее, ощутимо крупные: наверняка Римус заметит. — Я бы сожрал тебя целиком, с твоим идиотским самомнением и рудиментом самосохранения, — негромко продолжает тот, и от тёплого дыхания, стелющегося по коже, у Сириуса ушами текут мозги. В общем-то, без разницы, что Римус ему обещает. Он согласен. Сожрать? Пожалуйста. Да, пожалуйста, что угодно, только сейчас же.
Сириусу плевать, как это выглядит и что об этом подумает Римус, — он стекает чуть пониже, устраивается поудобнее в расслабляющихся объятиях и остаётся так. Он не встанет, пока его не выгонят. Судя по тому, что Римус достаёт им обоим початые бутылки со стола и возвращается в прежнее положение, он не против.
Следующий час они молчат. Миски с закусками постепенно перекочёвывают на колени к Римусу и к Сириусу на живот. Римус увлечён матчем, он единственный понимает, где там защита, где нападение и где смысл, а Сириус просто молча блаженствует, погружённый в ощущения настолько, не обратил бы внимания даже на Волдеморта, появись он внезапно на экране телевизора.
Он настолько — настолько — на своём месте. Тёплый Римус, его дыхание, его щека, уложенная Сириусу на макушку, расслабленная рука поверх его груди, уютное ворчание по поводу происходящего на поле — Сириус узнаёт это, как что-то знакомое, родственное, своё. Так палочка узнаёт волшебника.
В какой-то момент он чуть поворачивает голову и позволяет себе короткий взгляд наверх. Много ему не видно: челюсть и щёку, — но что-то вдруг вспыхивает в голове. Такое уже было. Сто лет назад в Гриффиндорской спальне. Они тоже пили в тот вечер — может, у кого-то был день рождения? Сириус тогда дремал, в неге привалившись к Лунатику, а тот о чём-то говорил с Джеймсом. Совсем рядом, ощутимо, в Лунатике билось сердце, в нём гудел голос, и было от этого так хорошо и тепло…
— А что там у вас с Гарри? — спрашивает Римус вдруг и опускает к нему лицо.
— Ничего, — Сириус немедленно погружает взгляд в миску с орешками. — И это моя вина, — зачем-то добавляет он.
— Что ты имеешь в виду?
Сириус вздыхает. Он не планировал про это рассказывать, оно всё идёт комьями даже внутри, и как про это говорить слитно и внятно — неясно. Но Римус спросил вовремя: сейчас, приятно расслабленный от пива и тепла, может быть, он попробовал бы рассказать.
— Амбридж устроила в Хогвартсе Средневековье, а он ничего мне не сказал. Она ему руку изуродовала, Римус.
Напряжение от темы даёт о себе знать, и Сириус садится ровно, стряхивая с себя обломки чипсов и крошки.
— Как это — изуродовала? — сдержанно изумляется Римус. — Гарри сказал Дамблдору? Ты сказал Дамблдору?
— Гарри никому не сказал, — снова сердясь на крестника бросает Сириус. — А я предупредил Дамблдора, но… он бесполезен в этой ситуации, Гарри прав. Амбридж — сучка Фаджа, так что Дамблдора прогнули бы только так, попытайся он ставить ей рамки. Так что я зашёл с другой стороны.
Улыбка Римуса говорит: «Ну кто бы сомневался».
— Карен из отдела происшествий и катастроф помнишь? Моя троюродная сестра по матери, входит в Попечительский совет. Я напел ей без имён и деталей насчёт педагогического произвола. Намекнул на Минерву, прости меня бог. Сила тревожных матерей — оцени: теперь мы имеем утверждённый Министерством список допустимых наказаний в Хогвартсе, и, к счастью, никакого членовредительства туда не вошло.
— Ты видел список, — это не вопрос. Римус не сомневается.
— Конечно, я его видел. Редактировал, можно сказать, — усмехается Сириус. — Это, конечно, ничего не гарантирует, но в случае чего у Дамблдора будет хоть какой-то рычаг влияния. Хотя понятно, что Амбридж не привлекут, даже если поймают.
Римус качает головой между оторопью и восхищением, а потом уточняет:
— Но если всё решено, о чём ты переживаешь? Какая такая твоя вина?
Сириус вздыхает снова и, помолчав, всё же признаётся:
— Я наорал на него, а потом подумал — какое я имею право что-то ему высказывать? Кто я ему такой?
Римус удивлённо приподнимает брови, словно говоря — в смысле? Ты ему крёстный. И это всё так, но…
Комья мыслей, которые Сириус пытался думать сам с собой, теперь наперебой толкаются в глотке, и он медленно пробует их озвучить:
— Где я был, когда был ему нужен? Когда ему был год. Когда он ехал в первый раз в Хогвартс. Когда он чуть не погиб в первый, второй, третий раз…
— Ну, знаешь, — сводит брови Римус. — Ты не в Канкуне загорал. Давай не будем переворачивать это так, будто ты жил в своё удовольствие, забив на доверенного тебе ребёнка.
— Нет, всё даже хуже, — Сириус внимательно смотрит на поле, в первый раз за вечер. — Я почему-то решил, что передоверить его Дамблдору — это классная идея. О чём я вообще думал, когда позволил его увезти к Дурслям и решил идти к Хвосту? Я не помню. Может быть, я просто струсил тогда? Сидеть в Азкабане проще, чем воспитывать ребёнка.
Нет, конечно, это он загнул. Он к Питеру шёл выяснять отношения, а не убивать его, и ни в какой Азкабан он тогда не собирался. Но правда в том, что Гарри Хагриду он отдал действительно легко. Он действительно не может вспомнить, о чём думал тогда.
Римус молчит минуту и другую. Сириусу кажется, что он так больше ничего и не скажет, оставляя возможность притвориться, что ничего слишком откровенного сейчас не прозвучало, — но нет.
— Тебе было двадцать, — веско говорит Римус наконец. — Ты потерял лучшего друга. Кто угодно утратил бы способность рационально мыслить в такой ситуации, — он молчит ещё немного и в конце концов заключает: — Но главное — Гарри тебя любит. А ты любишь его. И это снимает все твои вопросы до единого.
На экране вратарь не справляется. Забивший гол кудрявый парень бежит вдоль кромки поля, срывая с себя футболку, на него напрыгивают с объятиями другие члены команды, трибуны неистовствуют.
— Гол, — констатирует Сириус отстранённо, и Римус соглашается закрыть тему, хотя и смотрит некоторое время на него, а не на поле.
Сириус же не отводит глаз от телевизора: на повторе кудрявый пацан снова бежит вдоль белой линии, собирая майку на загорелом животе.
Некоторое время они молчаливо смотрят игру, и Римус даже не ворчит на явные просчёты в защите. Сириусу хочется назад в объятия, он уныло думает, что обниматься сегодня у них выходит гораздо лучше, чем разговаривать — темы все сплошь как одна колкие и неудобные. Он приваливается к Римусу наудачу, морально готовый к вежливому игнору, но Римус в ответ легко закидывает руку ему на плечо, и, подстроившись друг к другу, они возвращаются почти к той же уютной позе, в которой Сириус нежился весь первый тайм.
И зачем-то, пару бутылок спустя, он снова открывает рот вместо того, чтобы продолжать наслаждаться:
— Но тебе это нравится?
— Что нравится? Футбол? — рассеянно уточняет Римус.
— Да нет, — Сириус грызёт вкусную тонкую острую колбаску, — работа в Бюро.
Вроде они не столько выпили, чтоб так тормозить. Или дело в том, что Римус действительно следил за игрой, а Сириус слишком невпопад вернулся к теме: Римус озадаченно моргает несколько раз, глядя на расчерченное белым поле:
— Не знаю. Я чувствую, что мог бы больше.
Он смущается мгновенно, как только заканчивает фразу.
— Я имею в виду…
— Да, — кивает Сириус. — Тебе изнутри виднее, что вам нужно, чтобы всё было хорошо. Ты понимаешь опасности, но понимаешь и потребности. Тонкс так-то глубоко права насчёт того, что нельзя ограничиваться одними людьми в управленческом аппарате.
Римус сверху смотрит на него молча некоторое время, перекатывает в ладони бутылку и переводит тему:
— А что, кстати, Тонкс? Есть подвижки в поисках Хвоста?
«А что, она тебе не сказала? — думает Сириус, вмиг разозлившись. — Или у вас есть, чем занять рты, вместо того, чтобы разговаривать про поиски Хвоста?»
Сириус крепко держит себя в руках. Он сосредоточивается на том, чтобы не допустить язвительных эскапад, потому что Римус их не заслуживает. Он проглатывает колкие слова вместе с колбаской и ровно отвечает:
— Волдеморт вычистил всю территорию обряда на кладбище. Там вообще никаких следов, ни физических, ни магических — не только Хвоста, ничьих. Она пытает удачу с кентаврами в Запретном лесу, но пока тоже ничего однозначного.
Римус невесело кивает, и Сириус после этого затыкается напрочь. Он зол на себя за то, что снова заговорил; за эту дурацкую ревность; за то, что клокочущий коктейль неуместных эмоций выжигает нутро не хуже гноя бубонтюберов, и это, чёрт побери, больно; за то, что он не может просто расслабиться с другом в пятницу вечером за пивом, потому что этот друг ему зачем-то стал больше, чем друг.
Он мрачно пьёт, проклиная крошечные квартирки — он даже не может уйти к себе, потому что он и так уже у себя, аккурат на своём спальном месте. Теперь объятия жгут, а не согревают, и он еле дожидается добавленного времени, чтобы с чистой совестью свалить умываться.
Он проводит в ванной уйму времени в надежде, что Римус его не дождётся и уйдёт спать, и констатирует, бегло глянув в зеркало: с собранными волосами он действительно выглядит моложе.
Когда он выходит, Римус и правда уже у себя — и он прибрал со стола и даже удалил раскрошенные чипсы с дивана. И почему Эванеско не удаляет так же эффективно душевную муть?