Таланты (1/2)

Жить с Римусом — удовольствие.

Собираться на работу, перекрикиваясь из ванной в кухню насчёт «будешь кофе».

Обсуждать дела оборотней вечером дома, размышляя, кому из них следовало бы получить помощь Ордена до того, как их, отчаявшихся, завербует на свою сторону Волдеморт.

Периодически вспоминать юность и толкаться в узком коридоре в попытках не то придушить друг друга локтями, не то защекотать, ржать без особой причины просто потому, что можешь, несмотря ни на что.

Сириус иногда думает, что это и есть жизнь, о которой он мечтал. Она воплощается вот так вот, запросто (ладно, не очень-то запросто, ему пришлось много действовать для этого, но тем не менее). Посреди войны, игнорируя розыск, вне зависимости от всего, что происходило с ними в последние тринадцать лет, он просто может чувствовать себя счастливым, открывая глаза утром.

Ещё иногда он думает, что с Римусом ему вообще безразлично, чем именно заниматься вдвоём — это всегда одинаково здорово. Он хотел бы что-то такое Римусу сказать, но слова не собираются. Что тут скажешь? «Спасибо, что ты есть»?

Конечно, работать с Римусом — тоже удовольствие.

Теперь, когда их не разоблачили немедленно, Римус попривык ходить в Министерство на службу, и он там серьёзен и включён в процесс, как перед ЖАБА.

По большому счёту, отдел Сириус выбирал больше для него, чем для себя. Вероятно, Римус не первый сотрудник Бюро, которому не плевать, который не боится своих клиентов до потери здравого смысла — но среди текущего состава единственный. Исключая Сириуса, разумеется.

Римус регистрирует обращённых. И Сириус бы поклялся: всю эту феерическую вечеринку с переодеваниями можно было затеять уже ради терапевтического эффекта, который оказывает на измученных верфольфов его внимательный, спокойный, на равных взгляд. Он не делает ничего специального, не устраивает сессий с погружением, просто заполняет анкеты, но люди уходят с совсем другими глазами, с каким-то безмолвно, на клеточном уровне переданным знанием — с этим можно жить. Да, совсем иначе, чем прежде. Но жизнь не закончилась после инициации.

Сириус берёт на себя скучную часть работы — статистику, аналитику, отчётность. «Вы отличная команда», — хвалит их Эттвуд после первого месячного рубежа, «Вы бы знали, насколько», — сверкает улыбкой Сириус, но ничего не говорит вслух.

Однако по большей части на работе Сириус делает совсем не то, что предполагает его должностная инструкция.

— Ты в своём репертуаре, — хмурится Лунатик вечером пятницы, когда из лифта в направлении каминов выпархивает мисс Дженкинс, быстро улыбнувшись Сириусу через плечо.

— Использую свои таланты во благо общему делу, ты имеешь в виду? — невозмутимо улыбается Сириус в ответ.

— Решишь перейти к непосредственному применению талантов — делай это на её территории, окей? — заявляет Римус, категорично приподняв брови, и в таком настроении они трансгрессируют домой.

— Мои птички в жемчужных пёрышках — это в первую очередь сплетни, Лунатик, — объясняет Сириус, спуская с плеч мантию, попутно задаваясь вопросом, с чего вообще он должен оправдываться. — Сплетни — это ценность. Кто за, кто против, кто колеблется, у кого родственники — маглы или маглорождённые, кому есть, что терять. Нам нужны сторонники, и если Кингсли или Артур боятся их искать, чтобы не рисковать местами, — я не боюсь.

— Тоже мне, Мата Хари, — бормочет Римус, пристальным взглядом провожая его соскальзывающую к локтям рубашку. Наверное, это красиво: Сириус ещё не успел вернуться к своему обычному виду.

— М? — просит он уточнить предыдущий комментарий и натягивает футболку, пряча под ней татуировки на крепкой груди.

— Не бери в голову, — отмахивается Римус и выходит в спальню, чтобы тоже переодеться.

На самом деле, такое внимание Римуса — это тоже удовольствие.

***</p>

Гарри цветом как фарфоровая тарелка в буфете позади, а в зелёных глазах такой водоворот страха и безысходности, что нельзя смотреть дольше трёх секунд — голова закружится. Или скрутит желудок.

— Чего ты, малой, — бормочет Сириус машинально. Он такую прорву лет никого не утешал, что и не может вспомнить сходу, что лучше говорить и делать.

— Ты разрешишь мне жить у тебя, если меня исключат? — спрашивает Гарри, и голос у него пугающе ровный. — Я не вернусь к Дурслям, — добавляет он решительно.

Сириус понимает, что отказать не смог бы, даже если бы Гарри просился к нему в канаву на полный крысиный пансион.

— Никаких проблем, Римус наверняка не будет против, — говорит он бодро, приобнимая Гарри за плечи. — Но не надейся откосить от учёбы. Не могу поверить, что говорю это — но на Хогвартсе свет клином не сошёлся. В мире куча магических школ, выберешь другую. Это тебе даже министр не запретит.

Гарри изумлённо моргает, и Сириус знает этот взгляд. Может, он не умеет утешать, но треснуть кому-нибудь шаблон по сварному шву — это к нему, всегда пожалуйста.

— Да ну тебя, малой, — хлопает он Гарри по плечу, разбивая его оторопь. — Поедешь в Хогвартс со всеми, не сомневайся. Тебя оправдают, вот увидишь.

Гарри приподнимает брови, неготовый поверить, но благодарный за поддержку, и ненадолго упирается лбом Сириусу в плечо.

— Обнимашки! — радуется заглянувшая в гостиную Тонкс, и тянет за собой оказавшихся рядом Гермиону и Римуса, чтобы присоединиться к коллективным объятиям. — Всё будет хорошо!

— Они не имеют права, Гарри, — уверяет Гермиона откуда-то из-под левого локтя Сириуса. — Они должны тебя оправдать!

— Не кисни, мы будем тебя любить и неучем, — простодушно объявляет Тонкс, вызывая у Гарри хоть и нервный, но смех.

Сириус улыбается и смотрит поверх голов Римусу в ласковые глаза, отчётливо ощущая его руку у себя на плече.

***</p>

— Статистика удручающая, ребят, — говорит Кинсли, и Римус кивает — не поспоришь. Нападений оборотней всё больше, регистраций за неделю было рекордное количество, и все — ребята в возрасте от семнадцати до двадцати пяти. Об этом даже написал «Пророк».

Собрание закончилось, в кухне суета; они все остаются на тефтельки Молли — и Кингсли, и Римус с Сириусом.

— Они перешли от террора к созданию армии? — громко спрашивает Фред, зацепившись за невинный, в общем-то, комментарий, воспользовавшись тем, что они обсуждают дела при всех.