Часть 2 (2/2)

— Тебе кажется это нормальным? — Шиничиро смотрит на него глазами полными сомнения. Ему не кажется, преступные группировки это ненормально.

— В отличие от тебя да, — утверждает Казутора, салютуя ему бокалом, — Мои страдания на тему «мои родители мафиози» уже закончены и, знаешь, в этом есть свои плюсы, — Он обводит взглядом всю огромную гостиную, диваны, полированный журнальный стол, ряды бутылок за стёклами бара.

— Но, — Шиничиро не договаривает, потому что не знает, что ему сказать.

— Мой отец каждое утро говорит моему папе: «удачного дня, любовь моя» хоть они его и проведут вместе, — Казутора смотрит на него с тенью улыбки. — Это знаешь ли лучше, чем отец менеджер изменяющей жене учительнице, на то, чем они занимаются за закрытыми дверями я могу закрыть глаза, -.

— Не слышал такого от своих родителей, — пытается ему противоречить Шиничиро.

— Ты просто не слушал, — отвечает Казутора и прячет лицо за бокалом.

Разве? Шиничиро думает, что нечего было слушать. Возможно отец и любил, но папа человек без сердца, такие не любят потому что не умеют. Впрочем, Шиничиро почти его не осуждал, он тоже в силу генетической шутки такой, человек с камнем в груди.

Казутора смотрит на его замешательство и разочаровано хмыкает. Отворачивается к бару, лампы красят его кожу желтым, даже золотым, в такие моменты Казутора похож на отца больше всего, разве что тоньше и острее чертами.

— Чтож, не все инсайды сразу, — задумчиво говорит он, — но всегда думал, что тот кто не любит не стал бы сохранять ребёнка, особенно в едва шестнадцать лет, -.

Шиничиро чувствует в этих словах укор, в голове от усталость лениво плавают мысли и образы: цифра шестнадцать свечками на торте, мальчишки в портрепанных куртках играющие в старенький мяч, чёрные проломанные ветки антен, детские гипоалергенные игрушки. Такие вроде бы были у него. А почему были? Он что болел в детстве? Он не помнит. Шиничиро моргает медленно, а что вообще из детства он помнит? Он знает его родителям всего-то тридцать один каждому, а дядя Чифую и вовсе ещё тридцать, ему как-то не казалось, что это молодость. Хотя у его одноклассников родителям около пятидесяти. Шиничиро почти шестнадцать, а отцам его тридцать один, и он впервые думает, что это как-то, как-то мало?

Они допивают и расходятся по комнатам в тишине. В коридоре Шиничиро смотрит на ладную спину, обтянутую футболкой, смотрит как Казутора замирает у двери в гостевую спальню и едва заметно дрожащими руками разминает затёкшую шею, так кажется напугано, что Шиничиро удивленно моргает: чего боятся Казуторе в обыкновенной гостевой спальне? Из раздумий его выгоняет звук закрывшейся двери. Он остаётся в коридоре один.

Ему снятся мутные кошмары, не те что заставляют подрываться с криком, а те что ворочают по кровати, душат, покрывают липкой испариной. Ему сняться пухлые плюшевые мишки, мотоциклы, их рёв и скорость, отчего-то он смотрит на неоновых гигантов в полете, пока тёплые большие руки крепко держат его на железном монстре. И он такой маленький, словно ребёнок. Ему снится мальчик с пушком чёрных волос, обнимавший его во сне, снятся сплетённые детские ладошки и звук бега по каменным тропинкам их домашнего сада. Почему то Шиничиро снится страх, такой необоснованный, инородный, но колючий и холодный с лапами щупальцами, он обвивает Шиничиро со всех сторон. Наконец он просыпается хватая ртом воздух, подобно рыбе выброшенной на берег, цепляясь пальцами за влажные от пота простыни, садится на кровати, потирая лицо руками, оглядывается на часы, на них едва четыре утра, за окнами даже не брызжет рассвет. Одеяло сбилось в ком в его ногах, в доме тихо и пусто.

Он спускается вниз, вновь в гостиную, сам не знает зачем, просто чтобы не оставаться в спальне. Внизу, на диване, Казутора, серовато-зелёный, с усталыми глазами, даже не пытается улыбаться дерзко, лишь задумчиво крутит в руках пустой стакан, смотря в пустоту. Шиничиро сглатывает, тёмные пятна под глазами Казуторы выглядят болезненно.

— Встал рано? — Казутора от звука его голоса дёргается ломано, пугающе и поворачивается на него, лишь увидев лицо Шиничиро чуть расслабляется.

— Я не ложился, — отвечает он тихо, закусывая губу и нажимая пальцами на веки, — Не могу уснуть в чужой кровати, — Шиничиро чувствует резь удивления под кадыком. Было в этом что-то настолько человеческое, что никоем не билось с его представлениями о Казуторе: тот ел как надо, пил как надо, вообще весь был какой надо и спать должен был без заморочек.

— Я… — Шиничиро не знает, что хочет сказать, но его итак перебивает звук открывающейся двери.

Отец входит в комнату первым, оглаживает руками бритый затылок и внезапно останавливается увидев их. Папа врезается в его спину, не заметив замешательство мужа, говорив с кем-то повернувшись лицом к двери.

— Эй, Кенчин, ты чего? — Шиничиро удивленно замечает, как мягко скользят ладони папы по лопаткам отца, и как тот выглядывает из-за его спины в привычном жесте. Привычном? Почему раньше Шиничиро этого не замечал?

— О, Казутора, Шиничиро? — в голосе Манджиро, как часто, почти мстительно, про себя зовёт его Шиничиро неподдельное удивление.

— Кто-то сказал Казутора? — Дядя Кейске заходит в комнату потягиваясь, за ним зевая проплывает и дядя Чифую — Казутора, а ты чего здесь? — Кейске Баджи замирает рядом с отцами Шиничиро.

Казутора от вопросов только больше сжимается и сереет, смотрит неподдельно растеряно, чего Шиничиро ранее за ним не замечал.

— Мне было одиноко, — тихо отвечает Казутора, отставляя от себя стакан — Поедем домой? — Он поднимается с дивана, неуверенно плетётся к родителям.

— Конечно, поехали, милый, — родители Казуторы обнимают его за плечи, уводя к выходу, то и дело оборачиваясь странно на застывшего Шиничиро.

Когда дверь за ними закрывается, отец смотрит на Шиничиро удивленно приподняв бровь.

— Ты гулял с Казуторой? — в голосе его насторожённость и опаска, словно стоит перед диким и бешеным зверем, того гляди и поднимет руки в успокаивающем жесте.

— Так получилось, — сухо отвечает Шиничиро, в очередной раз разозлившись на родителей, когда они вообще его не бесили? Кажется никогда.

Он уходит обратно в свою комнату пока его не спросили ещё о чем-то, и он не вышел из себя окончательно.

В пустой гостиной Дракен и Майки переглядываются тяжело и смотрят в сторону лестницы, где скрылся их единственный сын.