часть 12: токсичный (1/2)

Иисус, блядь, Христос и все, что свято, и– блядь. БЛЯДЬ!

Я резко сел, и моя голова снова закружилась, пока не остановилась, и все беспокойство не упало в мой желудок. Я выскочил из кровати, перебирая одеяло, чтобы освободиться от его хватки, и побежал в ванную. Я встал на колени на полу и опустил голову прямо на сиденье унитаза. Моя рука метнулась к волосам, чтобы откинуть их назад и избежать попадания на них рвоты. Хотя после этого я бы, наверное, все равно принял душ.

Когда тошнотворное, отвратительное чувство улеглось, я, наконец, проглотил остатки печенья, любезно предложенного мне МакГонагалл, и, по-видимому, это было все, что я ел за последние дни. В любом случае. У меня были дела поважнее, о которых нужно было позаботиться.

Я сел на холодный пол и высвободил руку из волос, затем прислонился спиной к стене и запрокинул голову назад, тоже ударившись о бетон. Я ненавидел это. Я ненавидел все, что было связано с этим. И это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, я должен был знать, что это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, я должен был знать, что это не могло быть просто солнечным светом, цветами, любовью и говорящими гребаными пони.

Он прикоснулся ко мне.

Он, черт возьми, дотронулся до меня.

И что бы это ни значило для него, спать, когда моя рука касается его, значило для меня чертовски много. Это было интимно, это было страстно, это было то, что я никогда бы не осмелился сделать ни с кем, потому что… ну, потому что меня вырвало в понедельник утром, ради всего святого, блядь, блядь.

Он прикасался ко мне всю ночь напролет, и мог ли я винить его? Я флиртовал с ним, я пытался привлечь его внимание, я был безнадежно… ЧЕРТ!

Не было ничего, что я ненавидел бы больше, чем это чувство. Я посмотрел вниз на свои руки, просто чтобы убедиться, но я знал, что у меня по всему телу бегут мурашки, отчего моя кожа зудит. Я хотел сорвать это со своего тела, я хотел кричать, и я хотел… я хотел…

Мой взгляд метнулся к полке прямо над раковиной. В конце концов мне пришлось принять душ. Бритва была там, ее было легко разобрать, это было легко, просто так легко, и мне не нужно было снова блевать, мне не нужно было больше изводить себя этой чепухой о Ниле и его идеальных рыжих волосах, его идеальных розовых шрамах и его идеальных голубых глазах. Мне просто нужна была бритва, три минуты в душе, кипяток на свежих, обжигающих ранах, и мне нужно было почувствовать боль, потому что боль была сильнее, чем все, что Нил сделал со мной. Боль была сильнее любой эмоции, боль была легкой, с болью можно было справиться.

Затем дверь общежития со скрипом открылась и захлопнулась.

— Что ты сделал с этим местом? Это пахнет как тошнота.

Конечно, Рене. Не мог же я избегать ее долго, не так ли?

— Здесь, — крикнул я в ответ из ванной.

— Что? — она бросилась и встала у входа, ее глаза расширились при виде меня, — почему ты сидишь на полу в ванной с блевотиной на губах и парой мешков под глазами, которые могли бы вместить продукты этого замка? Была ли вечеринка, на которую меня не пригласили?

— Провел ночь с Нилом в лазарете, — я старался отвечать коротко, чтобы избежать вопросов, — возможно, подхватил что-нибудь в процессе.

— Мне стоит сказать, что ты заболел? Я знаю, что сегодня первый день семестра, но тебе следует отдохнуть, если ты плохо себя чувствуешь.

Я застонал, когда встал, у меня болели руки и ноги, в то время как моя правая рука, поврежденная рука, болела. Боль была приятной. Боль была прекрасна. Я пытался игнорировать это, игнорировать все, когда похлопал левой рукой по плечу Рене, слегка подталкивая ее.

— Ничего такого, чего не мог бы исправить душ, — сказал я. — Ты можешь выйти или ты тоже хочешь увидеть мой член этим прекрасным утром, Уокер?

— Я… эм. Я буду ждать тебя в спальне, — ее щеки стали ярко-красными, и я ласково улыбнулся. Ложно.

— Отличная девочка.

— Эндрю, — сказала она нерешительно, — ты флиртуешь со мной?

— Я бы никогда, — притворно обиделся я. — Хотя, по-видимому, в наши дни я флиртую со всеми, кто попадается на глаза.

— Подожди, — она нахмурила брови, — что это должно…

Я захлопнул дверь ванной комнаты у нее перед носом.

— Это грубо, — крикнула она из-за двери.

— Ты раздражаешь, — крикнул я в ответ. Это заставило ее замолчать.

На самом деле это было легко, я делал это тысячи раз. Сначала я боролся с этим, но со временем это стало настолько простым, что я мог бы сделать это менее чем за две минуты. Я снова поставил пустую пластиковую оболочку на полку и сжал лезвия в кулаках, сжимая их так сильно, что мог бы почувствовать, как рвется кожа на моих ладонях. Я включил горячую воду на максимум, так что пар за считанные секунды обрушился на потолок, и вошел внутрь.

Я вымыл волосы одной рукой, я вымыл свое тело. Я попытался избавиться от неприятного запаха, который ощущал на своих губах. Затем, когда моя плоть стала теплой и нежной, я приступил к ней.

Одна полоска. Две полоски. Три. Четыре, пять, десять, пятнадцать. Их должно быть одинаково, верно? Шестнадцать. Такое странное число. Восемнадцать. С таким же успехом можно округлить его. Двадцать. На каждой руке, на каждом запястье. Кровь стекала вниз, попадая на мои голые ноги, цепляясь за волосы там, стекая в раковину. Пол был красным и ярким, как и его волосы.

Это была не его вина, вот что я говорил себе. Если бы я был любым другим человеком, это прикосновение ничего бы не значило для нас обоих. Но я должен был, я просто должен был наказать себя, не так ли? Мне пришлось наказать себя за то, что я снова позволил себе быть уязвимым, открыться кому-то так свободно, так беззаботно, что я надеялся, что все было бы по-другому, если бы это был он. Что я оставил свое прошлое позади и мог бы просто влюбиться, я мог бы флиртовать, у меня мог бы быть кто-то, за кого можно держаться ночью, когда луна яркая и демоны начинают свою охоту.

Я хотел Нила, я хотел его так сильно, что позволил себе соскользнуть в удобную схему, которая больше не была устойчивой. Я обманул себя, заставив твердо поверить, что у нас был шанс, у меня был шанс быть нормальным, иметь возможность держаться за руки, не думая, что это причинит боль. И это причиняло боль. Это действительно так.

Я не только совершил ошибку, не только страдал от последствий, но я действительно думал, что это не было ошибкой с самого начала. Я действительно думал, что все это забыто, что мое тело забыло о насилии, о том, как те же самые руки, мои гребаные руки, были прижаты к матрасу, вцепились в чьи-то еще, пока я плакал от боли, стыда и страха. Я действительно думал, что смогу оставить это позади, я мог бы просто быть, наконец, без каких-либо ограничений, без каких-либо цепей.

Но я был прикован. Я был прикован к существованию, полному страданий и одиночества, боли, порезов, кровотечений, ударов и изнасилований. Это была моя жизнь, это было то, кем мне было суждено стать, это было то, к чему привыкло мое тело. Не нежное прикосновение дорогого мальчика, который смеялся со мной, не добрая ласка того, кто любил меня. Он привык к грубости и разрушению. Он привык к тому, что его использовали. И вот как это отреагировало, вот как отреагировал я.

Это была простая последовательность. Тебя трогают, ты испытываешь эмоции, ты устраняешь их с помощью боли, такой острой и осязаемой. Ты лечишь эти раны, ты позволяешь им заживать, и ты убеждаешь себя, что это исцелило и тебя тоже. Это было то, чем я занимался с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать. Мое тело не могло остановиться в тот день, мое тело не могло остановиться только потому, что Нил был другим. Просто потому, что я действительно начинал…

Это была бессмысленная мысль. В этих чувствах больше не было смысла. Было ясно, что мое тело не позволит мне любить, или фантазировать, или вожделеть. Мое тело ничего не позволяло.

Но как насчет Рене? Ей было позволено. Было ли это действительно только потому, что она была другом, потому что она была женщиной? Возможно ли, что мой мозг просто отказался регистрировать тот факт, что кто-то прикасался ко мне, когда она была рядом? Так или иначе, она обошла систему. Я был счастлив, что она это сделала, на самом деле. Я был бы счастливее, если бы другим тоже разрешили войти.

Я сел под душ, подтянув колени к груди, чтобы мои руки могли опереться на них, наблюдая, как линии на моих запястьях становились все бледнее и бледнее, пока вода не стала чистой. В этот момент я встал и вышел из душа, вытираясь мягкими полотенцами, которыми я осторожно похлопал по предплечьям, стараясь, чтобы пух не попал в сами раны. Затем я открыл ящик с аптечкой, которую привез из дома специально для этого случая, и нанес немного дезинфицирующего средства, а затем бинты. Я закончил это с нарукавными повязками, и снаружи казалось, что ничего не изменилось. Этого было достаточно.

Я понял, что у меня нет чистой одежды, и обернул полотенце вокруг талии, прежде чем выйти из ванной. Из нее повалил пар, когда я открыл дверь и обнаружил Рене, сидящую на краю кровати.

— Вау, — сказала она, — у тебя действительно есть пресс.

— Ты видела петлю, которую я сделал вокруг этой цели, или это только мне показалось удивительным? Нет, потому что ты кажешься немного удивленным для того, кто видел, как я занимаюсь этим дерьмом, — ответил я, заглядывая в ящики в поисках своего нижнего белья.

— Я почти забыла об этом, — размышляла она, — кажется, это было сто лет назад.

— На самом деле это был всего лишь месяц. Может быть, месяца полтора.

— Как я уже сказала, возраст, — она остановилась на минуту, пока я пытался надеть трусы, не уронив полотенце, — твои повязки кажутся толще.

— Под ним что-то есть.

— Что? — полюбопытствовала она. Я был поражен.

— Ножи, — соврал я первое, что пришло в голову. Правда?, подумал я, первое, что приходит на ум в чертовой магической школе – ножи?

— Почему ты носишь их с собой? — казалось, она искренне заинтересовалась. Это привлекло мое внимание, и я склонил голову набок, внимательно наблюдая за ней.

— Это привычка, которую я перенял в тюрьме, — снова солгал я. — Почему ты выглядишь такой обеспокоенной этим?

— У меня тоже есть, — выпалила она, — но я их ненавижу. Я ненавижу их вид, они напоминают о… вещах, которые я хочу забыть.

— Отдай их мне, — предложил я по наитию, — я оставлю их у себя и отдам тебе, если они тебе понадобятся.

— Надеюсь, я этого не сделаю, — вздохнула она, затем посмотрела на меня с чем-то, похожим на благодарность, — ты бы действительно сохранил их? Я не думаю, что Дамблдору нравятся ножи.

— Скажем так, Дамблдор у меня в долгу, — улыбнулся я.

— Я не собираюсь подвергать это сомнению.

— Меня это устраивает.

Она кивнула, и затем снова воцарилась тишина.

В ярком утреннем свете, льющемся из окна, эмоции и мучительные мысли вернулись снова, оставив меня безоружным перед ними, в то время как они опустошали мою душу. Я позволил им съесть меня живьем, несмотря ни на что, потому что, порезавшись, я всегда чувствовал себя опустошенным, как будто чувства, которыми я когда-то владел, покинули меня вместе с кровью, вытекшей из моих вен. Те демоны, с которыми я так усердно сражался в свои самые тяжелые дни, снова были великолепны и победоносны, пировали в моем мозгу, моем теле и самой моей сути, и я позволил им, потому что во мне не осталось никакой битвы, и я не мог отогнать их снова.

Я задавался вопросом, что бы потребовалось, чтобы сделать меня таким навсегда. Смерть члена семьи? Возвращение Дрейка? Что бы моя мама ни натянула на меня в конце концов?

Я задавался вопросом, смогу ли я когда-нибудь стать бесчувственным, уставшим чувствовать даже малейшую унцию печали и сожаления, уставшим даже от моей любимой боли, которая излечивала все. Я задавался вопросом, перестану ли я в конце концов бежать к лезвию бритвы только для того, чтобы стереть свои мысли и чувства, смогу ли я когда-нибудь исцелиться или примириться с тем фактом, что я навсегда сломлен.

Я фантазировал о ком-то, кто снова сделает меня цельным, кто мог бы заставить меня почувствовать, что я переродился в целости и сохранности, но это было нереально. Люди ломают тебя, даже те, кто тебя любит, даже если они не обязательно раскалывают тебя, они всегда оставляют после себя царапины. Я отказывался видеть в людях некий бальзам, который может залечить любую рану, оставленную тебе кем-то другим: люди сами по себе – шрамы, они глубоко ранят тебя и трогают твое сердце, и они могут даже залечить ту рану, которую сами же и создали, но шрам остается. Это останется там, и это никогда не уйдет, потому что это то, что делают люди. Либо они любят тебя, либо ненавидят, но они всегда причиняют тебе боль.

— Эндрю?

Я поднял взгляд на Рене, которая все еще наблюдала за мной с кровати, ее брови были нахмурены и немного выпячены, выражая крайнее замешательство.

— Да? — тихо проговорил я, мое сердце с каждой минутой разбивалось на миллион осколков.

— Ты все еще в нижнем белье. Я понимаю, у тебя отличное тело, но надень какие-нибудь штаны.

— О, — я покраснел, —конечно.