часть 7: полный беспорядок (1/2)

— Он просыпается.

Голос доносился издалека, как будто он говорил прямо мне в ухо, но с другой стороны вселенной. Это было странное чувство - чувствовать все и в то же время не чувствовать ничего реального. Я чувствовал комнату вокруг себя, простыни и матрас подо мной, дыхание людей, которые окружали меня, но я не мог по-настоящему чувствовать себя, свое тело, и я едва мог слышать свои мысли. Звон в ушах стал еще громче, и я подумал, что приходить в сознание больнее, чем должно быть на самом деле.

— Я же сказала тебе оставаться в постели и немного поспать, — раздался незнакомый женский голос издалека. Однако это было разговорное заявление, так что я понял, что он, должно быть, знал ее. Должно быть, ей можно было доверять.

— Я же говорил тебе, что немного посплю, когда он проснется, — его голос был низким и энергичным, усталым, как будто он только что вернулся домой из долгого путешествия и действительно хотел отдохнуть, но не мог.

Спи, дурак, я хотел сказать, со мной все будет в порядке.

Но мой рот оставался закрытым, и мои мысли снова начали путаться и разъединяться. Боль в боку становилась все менее и менее ощутимой, в то время как боль в руке почти исчезла.

— Ты уверен, что он просыпается?

Теперь женщина была ближе, и я чувствовал, как ее пристальный взгляд изучает мое тело. Я понял, что, должно быть, был голым, или, по крайней мере, мои раны должны были быть обнажены. Она вздохнула, и я почувствовал, что она тоже устала. Она, вероятно, не спала всю ночь, чтобы ухаживать за мной, сразу после того, как ей пришлось позаботиться о моих травмах. Она казалась милой, доброй, как человек, на которого можно положиться, который потянет лишние несколько часов, чтобы обеспечить тебе комфорт, и тогда она не заставит тебя чувствовать себя виноватым из-за этого.

На самом деле мне не нравились такие люди, потому что они были слишком хороши, чтобы быть правдой, и большую часть времени фокус заключался в том, что это было не так. В основном это были предатели и садисты, которым нравилось заставлять вас чувствовать себя в ловушке из-за того, о чем вы даже не просили. Но она казалась милой и утешала его, так что пока я не возражал против ее присутствия.

— Я собираюсь снова уложить его спать, он слишком слаб, чтобы проснуться сейчас, — прошептала она, — но, может быть, ему понравится твое общество. Поговори с ним.

Я не мог видеть его реакцию, но я мог себе это представить: он был потрясен, но не дал ей заметить; он, вероятно, просто кивнул, все еще пристально глядя на меня и избегая ее взгляда, потому что иначе он бы расхохотался из-за глупого предложения.

В любом случае, он заговорил еще раз.

— Конечно, — сказал он, — не могли бы вы передать мне эту книгу?

Это была ”Хогвартс: История”.

***</p>

Я знал, что это воспоминание, потому что я мог видеть себя в третьем лице, и человек, на которого я смотрел, был не тем мной, которого я видел бы в зеркале. Я был маленьким, и я знал это, потому что точно помнил ту сцену. Наличие эйдетической памяти означало, что запоминать вещи было легко, почти неизбежно. Даже то, что я не хотел вспоминать, даже то, что я бы с радостью вычеркнул из своей памяти. Но мне не удалось этого сделать – большинство людей с травмой действительно это сделали. Я этого не сделал, потому что, очевидно, моя травма была слишком важна, чтобы ее можно было забыть.

Я знал этот дом, он был уже третьим по счету. Первая семья избавилась от меня, когда я начал ходить, потому что их мания новорожденного к тому времени прошла, а вторая сделала то же самое, когда я стал достаточно взрослым, чтобы писать и читать – потому что дети намного милее, когда они слишком малы, чтобы на самом деле чувствовать, что они на твоей ответственности, верно?

Я знал эту комнату: мама купила кровать в форме красной машины, которая была милой и действительно захватывающей для маленького ребенка, а стены были оштукатурены светло-голубой краской. Вся мебель была либо красной, либо синей, и она была покрыта орнаментом в виде человека-паука.

Мама была доброй: она была нежной, и можно было сказать, что она определенно хотела быть матерью, воспитывать кого-то как своего собственного. Если бы не несчастный случай, возможно, этим кем-то мог бы быть я. С другой стороны, если бы я оказался с ней, я бы не встретил Касс. И Касс стоила того, чтобы потерять из-за нее каждую семью.

Мне не нужно было смотреть на крошку-меня, чтобы знать, что я делаю. Я играл с плюшевым мишкой, притворяясь, что это мой сын, поэтому я накормил его, искупал и уложил спать. И когда я представлял, что он плачет, я вставал и баюкал его на руках, задаваясь вопросом, делала ли моя мать – моя биологическая мать – когда-нибудь то же самое.

Мне было семь.

— Эндрю, ты еще не спишь? — услышал я, как отец позвал меня из-под лестницы. Я пробормотал ”да”. Я знал, что он все равно придет проведать меня, и он, вероятно, захочет воспользоваться тем фактом, что мама спала на диване. Она всегда отключалась после обеда, после приготовления обеда и уборки на кухне.

Я знал, что он все равно поднимется, потому что он делал это бесчисленное количество раз раньше. На самом деле я не вел счет – я все еще был ребенком, – но что-то внутри меня говорило мне, что все, что он делал со мной, было неправильно, так что, возможно, мне следует отслеживать это каждый раз, когда он это делал.

Конечно же, он был в моей комнате меньше чем через минуту. Я наблюдал, как маленький я посмотрел в глаза своего подражателя-отца и сглотнул, все еще баюкая и покачивая маленького плюшевого мишку взад-вперед.

Мужчина издал безрадостное ”ау” при виде меня, и я – если у меня, взрослого, вообще было тело – вздрогнул. Это всегда было знаком, даже со следующими: когда они смотрят на тебя, как на свою добычу, и пытаются выразить что-то, что может сойти за семейную любовь или невинное удивление, когда они стоят и смотрят на тебя своими прищуренными, сверкающими глазами, вот тогда это должно произойти. Это когда их решение уже принято, и вы действительно ничего не можете с этим поделать, кроме как ждать, пока оно пройдет.

Я не был настолько мудр во время этого конкретного эпизода, главным образом потому, что у меня не было времени разработать правило и закон, основанные на моем личном опыте. Я даже толком не понимал, что со мной делают, я даже не понимал значения этого. Только позже я узнал, что использовать человека, который должен быть твоим сыном, таким образом было не только неправильно, но и аморально, неэтично, отвратительно.

Мне было семь.

— Ты играешь со своим новым плюшевым мишкой? — спросил он успокаивающим голосом. Он не хотел, чтобы я кричал: мама могла проснуться. Он не хотел, чтобы она просыпалась, я это знал: если бы он это сделал, то не стал бы каждый раз ждать, пока она заснет. Я просто кивнул, стараясь быть как можно более любезным. Может быть, если бы он увидел, что я играю спокойно и веду себя как хороший маленький ребенок, он оставил бы меня в покое.

Только один раз.

— Ты такой милый, Эндрю, — снова пробормотал он. — Хочешь поиграть со мной в доктора, как вчера? Я тоже не хочу дремать.

Я яростно отрицательно покачал головой. Выражение его лица стало еще более жутким, а улыбка на его лице стала холодной и отстраненной. Он, как я уже сказал, принял решение. Я действительно не мог этого изменить, но мой маленький, беспокойный ум малыша побежал к ближайшему, что он мог найти, некоторому решению. Это было то, что сказала его жена, так что, конечно, он придерживался этого. Она всегда говорила: если ты действительно чего-то не хочешь, ты всегда должен просить вежливо и уважительно. Если вы скажете ”пожалуйста”, никто на самом деле не сможет отказать вам в том, чего вы хотите.

Итак, вот что я сделал.

— Пожалуйста, — прошептал маленький я, — я больше не хочу так играть. Это причиняет боль весь день напролет. А по ночам у меня так болит животик, что я не могу заснуть.

— Но, Эндрю, — просто ответил он, — это наша любимая игра! Давай, прыгай ко мне на кровать. Я должен осмотреть тебя, я врач.

— Нет, пожалуйста, — снова сказал маленький я и начал плакать. Или это был взрослый я?

— Эндрю, я положу тебя на кровать, нравится тебе это или нет. Нехорошо не подчиняться своим врачам.

В этот момент он поднял меня и положил лицом вниз на кровать. Даже тогда я чувствовал леденящее ощущение разрываемой на мне одежды, его руки, достаточно большие, чтобы покрыть всю мою спину, его ногти, впивающиеся в мою нежную детскую кожу, и его стоны, заглушаемые укусами за другую руку, чтобы его жена не проснулась от своего расслабляющего сна, чтобы обнаружить, что ее муж насилует их семилетнего приемного ребенка. Я помнил каждую деталь этого, каждое мучительное чувство и мысль, каждый болезненный толчок и каждый долгий, громкий крик.

По мере того как я снова и снова становился свидетелем этой сцены, весь мир погружался во тьму и черноту. Я даже больше не чувствовал своего тела, но я знал, что свернулся калачиком, прижав колени к груди, а слезы снова текли по моему лицу. Вокруг меня ничего не было, но я все еще слышал свои крики боли и предательства. Женщина солгала мне: сказав ”пожалуйста”, ты ничего не получишь. Но тогда я этого не знал, поэтому продолжал повторять, просто на случай, если он в конце концов остановится.

Пожалуйста, отпусти меня. Пожалуйста, ты делаешь мне больно. Пожалуйста, я больше не хочу играть, пожалуйста!

Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

Я был слишком громким и его жена проснулась.

На следующий день меня высадили на крыльце моего четвертого дома.

***</p>

— Теперь ты в порядке, — обеспокоенный голос пробился сквозь панику и кошмары и достиг моего подсознания спокойными, успокаивающими поглаживаниями по голове и лицу. Я мог узнать это прикосновение, эту кожу, даже то, как руки двигались по моим собственным. Я чувствовал себя в большей безопасности, чем мгновение назад, и я бы позволил себе вздохнуть, сделать глубокий вдох и расслабиться, если бы только мог вернуть контроль над своим телом. Но было ясно, что, несмотря на то, что она добралась до меня, так или иначе, я все еще был слишком слаб, чтобы полностью проснуться. Я находился в вегетативном состоянии, навязанном мне целителями школы.

У меня болела голова, и я чувствовал себя очень легко. Но свист и визг в моих ушах уменьшали громкость, позволяя мне более четко слышать, что происходит за пределами ограниченного пространства моей больничной койки.

— Он мой брат, — кричал кто-то довольно громко, — я имею право видеть его!

— Да, хорошо, — он явно говорил это с хмурым выражением лица, и я знал это, даже если не мог его видеть, — может быть, тебе стоило вспомнить об этом, когда он висел на гребаном столбе высотой с чертову башню, ты абсолютный кусок дерьма.

— Не смей так со мной разговаривать, — прошипел другой, и я мог представить, как его палец указывает прямо на его лицо в жесте упрека - временами он мог быть такой старой леди, — Тебя тоже нигде не было, мистер Высокий Конь.

— Он был болен, — сказал женский голос – не знакомый, успокаивающий, а другой - встревоженный, как будто он задел за живое. — Он, во-первых, не мог заботиться о вашем брате в том состоянии, в котором он был.

— Хорошо, — сказал другой мальчик, — но это не меняет того факта, что ты должен, по крайней мере, позволить мне увидеть его! Почему она может?

— Потому что она его друг, придурок, — заорал он, и я знал, что он воздерживался от того, чтобы сказать что-то худшее, что-то, что могло бы действительно ранить другого мальчика, но он никогда бы не сказал что-то подобное, чтобы намеренно ранить кого-то назло. Он использовал свою силу остроумных слов и язвительных замечаний только тогда, когда противник был достойным, а не 15-летним мальчиком с проблемами отношения, — Кроме того, она была первой, кто помог ему, и она учится на целителя, так что у нее больше прав, чем у тебя может быть.

— А ты что здесь делаешь? — обвинил другой.

Я почувствовал, как он напрягся, выпрямив спину, как будто его осматривали.

— Я хочу помочь, — сказал он, защищаясь.

— А я нет? — криво усмехнулся другой, а затем усмехнулся, — Ты - неприятный и трудный человек,<span class="footnote" id="fn_32242248_0"></span> ты это знаешь?

Мне не понравилось, как они разговаривали друг с другом. Это заставляло меня чувствовать себя неловко, слушая, как люди, которым, по сути, было наплевать на меня, спорят о том, кто заботится обо мне больше и кто должен проводить больше времени с моим бесчувственным телом. На самом деле я очень сильно ненавидел это и хотел остановить, но я не мог. Я не мог говорить, я не мог кричать, я не мог отослать их прочь.

— Слушай сюда, тупица…

— Эй, вы двое! — наконец вмешалась она, раздвигая занавески вокруг моей больничной койки, чтобы, вероятно, посмеяться над ними. — Вы расстраиваете их - я имею в виду, его, ради Мерлина. Если тебе нужно жаловаться на это, не мог бы ты сделать это снаружи, где он тебя не услышит?

Другой, вероятно, подчинился мгновенно, но я знал, что он был слишком упрям, чтобы хорошо отреагировать после того, как его изгнали, как маленького ребенка. Я знал, что он собирался ответить девушке одной из своих резких, умных фраз, которые все сводили бы к ”и кем ты себя возомнила”, но она была быстрее.

— Это касается и тебя тоже, — пожурила она его. — Я знаю, что он тебе небезразличен, и ты чувствуешь себя виноватым, что тебя там не было, но если ты должен быть здесь сейчас, тебе придется вести себя прилично. Ты меня понимаешь?

Вероятно, он кивнул. Теперь, когда она заговорила, я почувствовал себя более расслабленным.

— Хорошо, — сказала она, — и ты должен позволить ему в конце концов прийти к нему, — добавила она более застенчиво, как будто боялась, что это все еще животрепещущая тема и что она вернется, чтобы укусить ее за задницу.

Я почувствовал, как воздух изменился, когда он, вероятно, молча подошел к моей кровати. Я знал, что он был ближе, потому что я также чувствовал тепло его тела рядом со своим.

— Когда он проснется, он может наорать на меня за то, что я не разрешаю его близнецу приходить в гости, — прошептал он. У него был тот же усталый голос, что и в первый раз, — До тех пор я просто буду продолжать делать то, что, по моему мнению, лучше для него. Я могу с ним справиться.

— Я знаю, что ты можешь, — просто ответила она.

Они замолчали, и я снова заснул.

***</p>

Следующее воспоминание было в колонии для несовершеннолетних.

Колония для несовершеннолетних не была особенно тяжелым временем, но я только что сбежал из дома Кэсс, а это означало, что я потерял единственного человека, которого я действительно мог назвать матерью, и которому, казалось, было на меня наплевать. Мне не нравилась мысль о том, что она останется одна в этом доме, видя, что я планирую отправиться в колонию для несовершеннолетних ровно на столько времени, чтобы Дрейка развернули и отправили далеко-далеко от меня, моего тела и моей души. Тем не менее, когда я, наконец, вышел оттуда, а Дрейка там больше не было, поскольку у меня было уголовное прошлое, Касс вряд ли захотела бы вернуть меня в свой дом. Я смирился с этим и с тем фактом, что мне будет труднее найти приемную семью, когда я выйду.

Как и любой обычный подросток, я снимал свой стресс физически. Мне просто чертовски повезло, что я попал в тюрьму для мальчиков, и я был таким же геем, как и они.

Моей первой ”жертвой” был мой сокамерник, его звали Маркус. Он был симпатичным, немного старше меня, и я никогда не спрашивал, почему он вообще оказался в колонии, но в любом случае это не имело никакого значения. Я имею в виду, его могли бы обвинить в убийстве первой степени, и я все равно сделал бы то, что сделал. Это не было похоже на то, что я собирался выйти замуж за этого парня.

В любом случае, он не был геем. Сказал, что он просто хотел ”выпустить пар”, потому что его девушка не часто навещала его, и они, очевидно, не могли трахаться в комнате для посетителей, поэтому вместо этого он использовал меня. И он действительно использовал меня, потому что я никогда не получал того, что давал, и каждый раз, когда он заканчивал, он уточнял, что он действительно не грязный гомосексуалист. Я всегда пытался скрыть свой смех, когда говорил, что я тоже не один из них.

Однажды он проверил мои границы.

Люди никогда не видели во мне угрозы. Было ясно, что я вляпался во что-то очень, очень глупое, и только потому, что я не мог заплатить за это штраф, так что никто по-настоящему не испугался, и они обращались со мной, как с каким-то отверженным. Слишком грязный, чтобы заводить друзей за пределами тюрьмы, слишком невинный, чтобы заводить друзей в ней. Кроме того, если в 15 лет я был маленьким, то в 13 и 14 лет я был еще меньше, так что, похоже, я не мог причинить никакого вреда. Во всяком случае, люди во многом воспользовались этим, и я позволил им это сделать, потому что после того, что я пережил большую часть своей жизни, когда меня пинали, били кулаками и запихивали в тесные помещения, это было не так уж и важно.

Но я все равно презирал прикосновения.

— Все в порядке, Миньярд? — Маркус вошел в камеру. Его койка была прямо под моей, и я лежал, глядя в потолок, задаваясь вопросом – но никогда не проверяя – достаточно ли он низок, чтобы я мог дотронуться до него оттуда.

— Привет, — просто сказал я и оставил все как есть.

Маркус был высоким, намного выше меня, и он мог легко наблюдать за мной на верхней кровати, не вставая на цыпочки или что-то в этом роде. Он просто ткнул меня в руку, немного грубо.

— Что? — спросил я, отбивая руку.

— Думаешь, мы сможем сделать кое-что…? — прошептал он.

— Сейчас два часа ночи, — ответил я. — Я думаю, ты мог бы поспать.

— Но ты встал, почему мы не можем?

— Потому что я не хочу, Маркус, оставь это.