Прогулка (1/2)
Сталинград недовольно жмурится, когда ему в глаза начинает светить тонкий луч утреннего солнца. Вставать в такую рань точно не хотелось, как и вообще двигаться, поэтому Гриша лишь тяжко выдыхает и зарывается носом в подушку, пытаясь скрыться от уже надоевшего солнечного зайчика. Однако заснуть опять не удаётся: в прихожей слышится звонкий шум. Волжский сквозь сон лениво приоткрывает один глаз, который не был спрятан подушкой, понимая, что придётся встать и разобраться в чем дело, но, услышав тихое «Schеiße», вовремя вспоминает, что он дома не один, поэтому лишь сильнее накидывает на себя одеяло и продолжает недовольно щурится от луча.
Калининград презрительно смотрит на таз, который вчера так и не был возвращён на место, останавливается в дверях. Зал, к сожалению, соединён с кухней, а Волжский так... сладко спит. Не хочется будить его, особенно вспоминая то, что Гриша не мог заснуть в поезде—сказывались отголоски войны. Однако голод, что мучал желудок и самого парня уже пару часов, решил иначе, поэтому Твангсте, почти молча покашляв в кулак, аккуратно, никак пару минут назад, ступая, тихо прошёл мимо спящего и юркнул на кухню, немного коря себя за то, что он хозяйничает в чужой квартире.
Сталинград опять нехотя приоткрывает один глаз и провожает прошедшего Вильгельма, который и не заметил, что советский наблюдает за ним, сонным взглядом, после чего совсем незаметно хмыкает, но вставать не спешит, опять закрывая глаза.
Проверив несколько шкафов, Калининград находит в одном из них лишь чёрствые пряники, об которые недолго и зубы сломать, поэтому с тяжёлым вздохом закрывает дверцы последнего и, шмыргнув слегка забитым носом, окидывает оставшиеся шкафы безнадёжным взглядом: в тот вечер, когда они пытались учить русские слова, Твангсте видел, что в тех нет ничего съестного, только посуда или ещё много всякой всячины. Запустив руку в волосы, немец, задумчиво вздохнув, решает, что не такой уж он и голодный, и поворачивается, дабы тихо вернуться в комнату, но, обернувшись, к своему удивлению и, разумеется, счастью, обнаруживает тарелку с печеньем и несколько яблок, что одиноко лежали на столе. Мысленно ударив себя по лицу за свою ненаблюдательность, Твангсте, с опаской глянув на спящего Гришу, аккуратно, чтобы те не упали, кладёт фрукты на тарелку, прямо поверх печенья, и практически на цыпочках проходит мимо Волжского, однако задерживается в дверях, что слегка напрягает Гришу.
Беспокойство Сталинграда продолжается недолго, ибо, судя по шагам, Вильгельм всё-таки ушёл, поэтому он уже открыто тяжело выдыхает, не открывая глаз, и полностью расслабляется, чувствуя, что сон вроде охватывает его уже порядком уставший разум. Его чаяниям опять не суждено было сбыться, так как рядом опять зазвучали шаги Твангсте.
Недовольно нахмурившись, Волжский подавляет в себе желание недовольно побурчать на немца и лишь приоткрывает глаз. А сам Калининград не собирается делать ничего страшного и противозаконного. Он лишь подходит к окну и, тихо покашляв, поправляет штору так, чтобы преградить путь лучам света, после чего так же, стараясь сильно не топать, выходит из комнаты, так и не заметив, что за ним следят. Гриша, практически сразу забыв про то, что хотел сказать фрицу пару мгновений назад, лишь добродушно усмехается, чувствуя, как какое-то странное, тёплое чувство растекается в груди, после чего, незаметно для себя, наконец проваливается в сон.
Будильник, что стоял в комнате у Волжского, протрубил было о начале седьмого часа, однако тут же был отключён Калининградом.
***</p>
Повернувшись на спину, Сталинград закидывает руку наверх, подкладывая её под голову, и нехотя приоткрывает глаза.
Немного придя в себя после сна, он сразу кидает взгляд на часы, на которых отчётливо видно, что уже без двадцати минут двенадцать, и удивлённо хмыкает: с каких пор такая роскошь? И тут же вскидывает брови, ловя себя на мысли, что он, вроде как, выспался. Даже кошмаров не было. Решив, что расслабляться и привыкать к такому не стоит и что эта ночь лишь одна из исключений, Волжский рывком принимает сидячее положение и тянется, протяжно зевнув. Встав со своего лежбища, он, вновь с удивлением, отмечает, что вчера не планировал спать на диване. А что вчера вообще было? В голове Гриши тут же проносятся события, что произошли накануне и с тёплой улыбкой усмехается, вспоминая это подозрительное и аккуратное «сплишь».
«Кстати, а где сам немец?»
Приносится в голове у Сталинграда, и он судорожно оглядывается по сторонам в поисках своего, так сказать, гостя, направляясь в сторону своей комнаты.
Твангсте не замечает, как Гриша появляется в дверях и, внимательно смотря на него, облокачивается на косяк, сложив руки на груди. Калининград, сидя на кровати, что-то с нескрываемым интересом рассматривал в старом журнале, который держал согнутыми коленями, ибо руки были заняты. Гриша переводит взгляд с парня на стоящий в углу шкаф, нижние дверцы которого были распахнуты, где, собственно, и пребывали уже полвека этот журнал и стопка тех, что и сейчас лежала в ногах у немца.
Вернувшись к Вильгельму, советский только сейчас отмечает интересное положение Твангсте: тот одной рукой держал ещё не тронутое яблоко, а второй уже которую минуту придерживал печеньку, что наполовину уже была у него во рту.
«Чего он там такого интересного нашёл?»
Про себя усмехается Сталинград и решает все-таки прервать культурную идиллию немца.
—Не сплишь?—с доброй издёвкой спрашивает Гриша, продолжая подпирать косяк, и с улыбкой ожидает реакции парня: поймёт тот или нет.
Вильгельм от неожиданности дёргается, отчего яблоко выпадает из руки и, упав на пол, медленно катится к ногам Волжского, под внимательные взгляды обоих.
—Не сплю.—дождавшись, пока фрукт докатиться до «места назначения», с лёгким недовольством и, разумеется, акцентом тихо отзывается Вильгельм и наконец откусывает печенье, вспоминая про свою вчерашнюю промашку, хотя, как про такое теперь забыть?
—Тогда с добрым утром.—кидает Гриша ему, ещё раз потянувшись.—Или днём.— добавляет Гриша, многозначительно посмотрев на часы, и после возвращается взглядом к немцу.—С голоду умираешь, да? Интересно, а у нас вообще что-нибудь съестное есть?—задумчиво проговаривает он скорее самому себе, нежели своему собеседнику, и, подняв яблоко, покидает Вильгельма, что недоуменно смотрит на похитителя своего завтрака.
Калининград, поняв, что обратно яблока он уже не дождётся, возвращается к просмотру журнала и тянется за очередной печенькой.
***</p>
—Ага... Мягко говоря, мышь повесилась.—чуть нахмурившись, спустя пару минут отвечает сам себе на вопрос Гриша, проделав ту же самую процедуру, что и Твангсте пару часов ранее, а именно проверив все шкафы на кухне и не обнаружив ничего.—Придётся идти в магазин. Надеюсь, там небольшая очередь.—протягивает Волжский и, откусив яблоко, которое так кстати прикатилось к его ногам, внимательно смотрит на дверь, ведущую в его комнату: стоит ли оставлять Вильгельма одного?
Он может застрять в очереди на несколько часов, мало ли что может случиться с ним здесь.
Поразмышляв над этим с минуту, Гриша лишь решает, что неплохо бы было для начала заправить диван, а потом уже решать проблемы с провизией. Ах да. И убрать этот злосчастный тазик. Не хватало ещё раз через него споткнуться.