Думы и глаголы (1/2)

Сталинград стоит на набережной и лишь молча вглядывается в довольно медленное течение могучей Волги. Руки, заложенные за спину, то и дело сжимают немецкую награду, иногда ощутимо впивается в кожу, оставляя небольшие следы, которые спустя пару минут разглаживаются, словно их и не было. Волжский хмуро усмехается: жаль, что шрамы совсем другое, нежели эти отметины. Они вряд ли скоро пропадут, и будут долго и упрямо напоминать о том, что пришлось пережить. Нет, не пришлось. Удалось пережить и выжить, несмотря на весь ад, что пребывал в городе всю битву.

Хотя, о каких шрамах может идти речь, когда у Волжского в квартире есть чудо получше: немец. Самый настоящий, живой немец. Немного город, но это не так важно. Он куда лучше справляется с напоминаниями о войне, нежели видимые полоски на коже.

Гриша вновь усмехается: а ведь он думал, что и не сдержится и съездит смазливому фрицу по морде ещё в поезде, несмотря на то, что руки обычно не распускает, однако настойчивое желание довольно быстро улетучилось, оставив после себя лишь лёгкое недоумение. И с каких это пор Волжский так снисходительно относится к тем, кто хотел стереть его с лица земли?

Сталинград машет головой в разные стороны, отгоняя навязчивые мысли—Кëнигсберг... Гриша прикусил язык, невольно нахмурившись. Калининград не виноват в том, что произошло. Глупо обвинять только его в этом.

Набережная. Волжский до ужаса любит это место. Именно благодаря реке он здесь. По Волге во время битвы эвакуировали мирных жителей и раненных, привозили припасы с левого берега. Здесь Гриша чувствовал себя спокойно. Здесь даже воспоминания становились не такими тяжёлыми. Здесь... Он мог быть собой. Не ходить с каменной физиономией, всё время выражающей недовольство и хмурость, а просто мягко улыбаться, наблюдая за течением реки.

Хотя уже не только здесь.

Волжский вздохнул, вдыхая запах воды и раскрыл ладонь, на которой лежал крест.

«Надо бы извиниться...»

***</p>Вильгельм молча лежал на диване, буравя взглядом белый потолок сталинградской квартиры. Просто лежал. А что ему делать? Точнее, что он мог бы сделать? Отобрать медаль у Волжского немцу точно не хватило бы сил, а просить вернуть... Уже попробовал. Ладно, хоть цел остался, просто упал, и то, скорее, благодаря тому, что сам присел недалеко от Гриши: тот ведь даже его не тронул, просто резко поднялся.

Калининград уже в который раз прокрутил в голове тот злополучный момент и проклинал жизнь за такую подставу. И надо же было этому кресту выпасть именно тогда? Но уже ничего не сделать.

Несмотря на всю нервозность ситуации, Твангсте всё же смог уснуть. Температура делала своё дело и прекрасно с этим справлялась. Ломота, кажется, выворачивала кости, а горло как будто растерзали. Последний раз оно так болело, когда Кёнигсберг окончательно охрип, отдавая приказы и пытаясь спасти себя от наступления Красной Армии.

Сев на диване, Вильгельм окинул квартиру медленным взглядом, вглядываясь в каждую деталь скромного советского жилья. Переборов себя, он наконец вылез из под пледа и, поëжившись от охватившего его холода, прошёл к окну, надеясь, что там промелькнет Сталинград, которого не было уже довольно долго. Не прошло и минуты с того момента, как он встал, как в прихожей скрипнула дверь, оповещая Твангсте о приходе хозяина квартиры. Калининград невольно сглотнул и недовольно нахмурился: с каких пор он такой пугливый?

Волжский медленно прошёл по прихожей, остановившись в дверях зала, и спокойно, никак до этого, посмотрел на своего нового знакомого, который так же смотрел на него в ответ, не сводя глаз. Гриша лишь немного усмехнулся, на мгновение опустив глаза в пол, и таким же медленно направился к немцу, который довольно заметно запаниковал.

—Я честно пытался вспомнить, как на немецком будет ”извини”...—сравнявшись с Вильгельмом, тихо пробормотал Волжский, прекрасно зная, что тот вряд ли его поймёт.—... Поэтому скажу на русском.—он вынул руку из кармана и раскрыл ладонь, открывая Калининграду вид на крест, что спокойно лежал на руке советского и поблескивал в лучах заходящего солнца.

Твангсте удивлённо вскинул брови, увидев медаль в руках Гриши, и перевёл ошарашенный взгляд на самого парня, ища в его глазах подвох, однако Сталинград лишь мягко улыбнулся и насильно вручил безделушку немцу, после чего развернулся и, по пути снимая пальто, направился обратно в прихожую.

—Гриша!—Волжский останавливается и чуть поворачивает голову в сторону, смотря на немцу через плечо.—Спасибо...—неуверенно протягивает Калининград, быстро пряча медаль в кармане брюк, и опять, уже более расслабленно повторяет.—Спасибо.

—Не стоит. Это я должен извиняться.—отмахивается Сталинград и пропадает за углом двери, сопровождаемый благодарным взглядом немца.

—Ich verstehe dich sowieso nicht...<span class="footnote" id="fn_31890837_0"></span>

***</p>

—Почти правильно, здесь вот другая буква. Давай следующий глагол...—задумчиво протянул Гриша, внимательно посмотрев на аккуратные записи Вильгельма, и, отложив лист бумаги, потянулся за словарём.