Часть 2 (1/2)

Кончики ушей у Акеля подрагивали, а внутри, там, где розовела нежная кожица, так и вовсе покраснели. Он нервно поправил волосы, укладывая их на свое лицо так, чтобы они скрывали шрам, и покосился на маску, что так и осталась лежать на столе. Кажется, он все еще не мог от нее отказаться — и Фарер не винил его; это, должно быть, было ужасно сложно — попытаться поверить, что все вокруг будут принимать его уродство таким, как есть.

Потому что не примут, вот и все. Потому что, как бы ни воспитывали ворожеи в мужах и мушах терпимость и любовь ко всем ближним, в каждом из них оставалось темное семя зависти или гнева. Даже сами ворожеи грешили тем, что не могли оставаться беспристрастными, что уж говорить о менее разумных мужах и мушах!..

Но Акелю нужно было пробовать. Фарер был согласен с ворожеями: он не мог вечно носить маску, какой бы красивой она ни была. А что куда важнее — Акелю нужно было вновь полюбить себя, ведь в том, каким он стал из-за отца, его вины не было.

Акель заслуживал счастья, Акель заслуживал любви, Акель заслуживал быть любимым. Фарер знал его, наверное, лучше чуть ли не всех в своем племени, и потому был в этом уверен.

А сейчас Акель сидел около Фарера, и кончики его ушей стыдливо краснели — хотя, казалось, было бы чего стыдиться!..

— Фарер, я... — начал было он, но так и замолк.

Фарер подвинулся, садясь на край стула, и спокойно вздохнул. Отношения с Акелем у него были... странные. «Специфические», как называл это Йаль. Фарер должен был заменить ему отца-мужа, стать ему отцом-мужем, и так это выглядело для всей деревни, но на деле все было совсем не так.

Акелю была необходима защита, но ему не был нужен отец-муж, как тот, который его изуродовал. Акель не называл Фарера «отцом», не видел в нем отца, но нуждался в нем — отчаянно, как нуждаются все дети. И Фарер знал: Акель был ему благодарен. В самом деле благодарен. Это выражалось не в словах, но в поступках, в отношении. Фареру даже казалось, что Акель... любил его. В некотором роде.

Но и Фарер, по правде говоря, не мог видеть в нем продолжение своего рода. Хотя бы потому, что Акель был на него вовсе не похож — он весь пошел в отца-ублюдка, и только глаза его карие пришли от Ольха, отца-муша.

Еще от Ольха Акель получил характер — тихий, скромный, чуть боязливый. Даже немного болезненный, неправильный, нервный — сказалось детство, прожитое в страхе. Если бы не Ольх, быть может, они оба смогли бы освободиться чуть раньше, уйти от урода, с которым жили, но, пока тот не перешел черту, деревня не могла вмешаться, и лишь ворожеи как-то пытались его контролировать.

Где-то не доглядели.

А потом стало уже поздно — Акель на всю свою жизнь получил напоминание о том, что люди бывали ужасны по своей натуре.

Он смотрел на Фарера своими карими глазами, и зрачки его чуть подрагивали в отблесках огонька лучины. Боялся чего-то. Хотя Фарер, на самом деле, никогда не давал ему повода бояться себя — ну, так ему казалось.

— Что бы ты ни хотел сказать, говори. Я не буду злиться.

Акель прикусил тонкие губы, пряча взгляд, и обнял себя руками, будто замерз. Но в доме было тепло.

— Ты... можешь меня раздеть?

Фареру показалось, что в доме кроме них появился кто-то еще, будто тишина стала человековолком и встала между ними. Акель попытался ее прогнать:

— Я просто не могу сам. Как представлю, что на меня будут смотреть мужи, и руки деревенеют, это так... Так... — Он зарылся дрожащими руками в волосы, пряча лицо, и забормотал быстро-быстро. — Я просто цепенею, а ты... Ты...

Фарер торопливо подался вперед и положил руку ему на плечо. Сжал крепко, притянул к себе — и Акель перевел на него взгляд, а уши у него прижались к голове. Глаза у Акеля были стеклянные, будто он смотрел в пустоту, а не на Фарера, и это было так... пугающе.

— Хорошо.

Акель будто не услышал, и Фарер повторил:

— Хорошо, — и губы его стали сухими в один миг.

Вот почему Акель боялся. Его еще никогда не касались мужи — не касались, по крайней мере, с надеждой на что-то большее, ведь и он сам был юн, и ворожеи за этим строго следили. Любому — мужу, мушу — юному человеку было бы неловко в первый раз оголяться, а уж чтобы подумать о том, чтобы сделать это перед толпой...

Это сейчас такая мысль возбуждала Фарера, а когда-то, до того, как постиг прекрасное чувство свободы, что давала нагота, он сам был таким же, как Акель. Ну, разве что руки у него не тряслись, да и посмелее всем вокруг казался. Толку-то — в душе все равно было странное сплетение неуверенности и стыда.

А вместе с тем, когда Фарер впервые оголился рядом с другом-мужем, он понял, что тот, кто первым снимает с тебя платье, навсегда запомнится тебе. Что это тоже некое таинство.

Фарер медленно встал и подошел к Акелю; тот вскочил со стула, прытко, как заяц, и, обернувшись, оказался с ним лицом к лицу. Акель опустил взгляд, снова поднял, посмотрел в глаза — снова отвел. Отвернулся — так, чтобы Фарер лишний раз не видел его шрам; была у Акеля такая привычка.

— Я смущаю тебя? — тише заговорил Фарер. Акель поджал бледные губы; не ответил. — Посмотри на меня, все мужи имеют такое тело.

На самом деле, он был немного неправ.

Не у всех мужей были шрамы на бедрах и груди — следы драки с отцом-мужем Акеля. Но почти все были крепкими, сухими, высокими и гибкими, у всех были волосы на теле — что редко бывало у мушей, — и у всех было, конечно, достоинство. Не слишком отличавшееся от того, коим обладали муши, но все же — на достоинстве мужей были узлы, у самого корня. Плотные, налитые кровью — почти как сейчас у Фарера.

Акель оценил его взглядом, а потом снова стал искать взгляда Фарера. Он широко раскрыл глаза; через миг зажмурился, а потом начал тонкими пальцами дергать ремни на своем платье.

Фарер осторожно взял его руки в свои и успокоил, унял дрожь. Заставил успокоиться — Акель вцепился в столешницу позади себя, и Фарер принялся развязывать узлы на шнурках, что держали на бедрах Акеля платье. Расстегнул ремни — на руках, груди, опустился на колени, принялся за те, что были на ногах. Коснулся ткани на ягодице Акеля, провел горячей рукой — тот громко ударил хвостом по столу несколько раз и прикрыл глаза.

Но когда Фарер, расстегнув последний ремешок на его лодыжке, поднялся, Акель уже следил за ним. Неотрывно.

Без ремней платье бесформенно повисло на щуплой фигурке Акеля, и лишь на бедрах, широких от мушьей детородной природы, плавно расходилось на складки длинной юбки. Ткань сползла с бледного плеча, открывая взору шею муша и острые ключицы; стоило Фареру коснуться их, Акель вздрогнул.

Но не отстранился. Фарер отвернул ворот платья еще сильнее, приблизился, почти обнимая — и Акель уткнулся носом ему в грудь, прижался щекой. Фарер нежно почесал его между ушей, потрепав по волосам, и скользнул пальцами по выпирающим косточкам позвоночника. Он коснулся углов лопаток под тканью; затем потянул за последний шнурок, распуская тугой узел. Платье заскользило по рукам Акеля и спало с груди, обнажая еще и спину; потом замерло на миг на бедрах, но Фарер помог Акелю сбросить все, что осталось, и одеяние в конце концов сложилось толстыми складками у его босых ног.

Кожа у Акеля была нежной.

Фарер положил ладонь на его бедро, взял крепко; другой рукой коснулся мягкой груди. Провел ниже, затем — скользнул к спине; задержался на миг на лопатке. Тело у Акеля было превосходное, здоровое, красивое, даже просто... приятное.

Поднять его и усадить на стол было проще простого. Акель вцепился в его плечи, а потом крепко обнял. Подбородком прижался к плечу нависшего над ним Фарера и вдохнул его запах — громко, рвано.

Прикрыл глаза.

— Приятно? — низко прозвучал голос Фарера, и Акель кивнул.

— Д-да, — сорвались слова с его губ.

Фарер ласково погладил его коленки, бедра, бока, грудь и плечи — а потом и руки, пока, наконец, не разорвал объятия и вновь не посмотрел Акелю в лицо. Мгновение назад тело его отзывалось легкой дрожью, а теперь... Кажется, он успокоился.

Но раскраснелся — точно.

— У тебя прекрасное тело. Беги быстрее, хорошо? — многозначительно попросил он Акеля. — Если, конечно, — добавил он, — ты не захочешь специально попасться.

Кто он был такой, чтобы запрещать ему.

Щеки Акеля заалели еще сильнее, как и розовая кожица внутри ушек. Белые разводы шрама, рваные края которого лишь сильнее проступили поперек лица Акеля, перечеркивали его врожденную красоту. Это было крайне печально.

— Я не думал, что твои руки такие... нежные, — наконец сказал он, прежде чем прикрыть лицо ладонями.

Фарер надеялся, что Акель и правда смог убедить себя, что ни чужие прикосновения, ни чужие взгляды — это не страшно. Иначе зачем все это было вообще.

<div align=”center”>*</div>

Фарер не любил чувствовать на себе чужие взгляды, а уж взгляд Йаля — тем более. Йаль был достоин уважения как личность, но внешность его, болезненная, странная, выделяющаяся на фоне всех сыновей волчицы, врезалась в память каждому, кто его встречал в своей жизни. Раньше дети, подобные Йалю, наверное, не выживали вовсе. Одно было хорошо: он не мог проклясть своим наследием потомков, ведь просто не мог их иметь.

Сейчас Йаль был достаточно взрослым, чтобы присутствовать на летнем гоне. И не то чтобы Фарер мог однозначно сказать, что внешность его была уродлива — черт, нет. Йаль был красив. Великолепен, как первая зимняя снежинка, но глаза его, пожалуй, пугали.

Если кто-то видел кровь, значит, ничего хорошего она не сулила. А глаза цвета крови — тем более. Потому, наверное, Фареру каждый раз было неприятно встречаться взглядом с Йалем.

— Вы прекрасно смотрелись вместе, — произнес он спокойно, но Фарер все равно услышал в его словах упрек.

Йаль сидел под окном. Вряд ли он намеренно подглядывал, скорее, случайно заглянул и не смог оторваться.

— Не причиняй себе боль лишний раз, — ответил ему Фарер.

Йаль шевельнул светлыми ушами, мотнул крепким хвостом и, смяв ткань платья, сложил руки на груди.

Фарер знал, в чем было дело.

Он заботился об Акеле всю свою жизнь, желал ему только лучшего и всегда, всегда думал о нем. Не как ворожей, но как человек и волк. Будь он мужем — лучшего бы Акелю было не сыскать, да только вот природа лишила Йаля многих радостей жизни.

Так уж выходило, что муши не влюблялись в ворожеев, а вот они в них — легко.

Об этом Фарер узнал случайно — увидел, как Йаль пытался поцеловать Акеля, пока он спал. Это было так же невинно, сколь и болезненно — и уж тем более для Йаля, который не хотел, чтобы кто-то — особенно Акель — узнал об этом. Фарер же просто пообещал, что не скажет никому.

А любовь Йаля разрывала, душила его изнутри. И это было видно в каждом его движении, в каждом поступке, в каждом слове. Даже сейчас в каждом взмахе хвоста Фарер видел, как Йаль злился,и вместе с тем глотал непрошенные эмоции, пытаясь, как истинный ворожей, руководствоваться благом ближних. А получалось не очень.

— Ты не понимаешь, — наконец продолжил Йаль. — Он видит в тебе мужа, не отца.

Фарер услышал это — и замер. А потом отмахнулся по привычке.

— Нет.

— А если нет — увидит. Отвары и не такое с сознанием творят, — горько усмехнулся Йаль, и его хвост и уши печально повисли. — Ты крепкий, сильный, настоящий защитник. Когда начнется гон, когда ты станешь охотиться на мушей в лесу, рано или поздно ты встретишь Акеля.

— Я не собираюсь делать его своим.

— А он может захотеть. Разве ты не видел, как он выгибался под твоими руками? — чуть громче заговорил Йаль, но, услышав звон своего голоса, тут же стал тише и горько сглотнул. — Конечно, ему приятно. Ты... опытный.

Фарер склонил голову. Он знал, что был уже давно не молод, а еще знал, что молодежь необычно относилась к его возрасту. Большинство предпочитали себе молодых партнеров, хоть никто еще не отказывал Фареру с тех пор, как он поседел.

Как будто у мушей что-то срабатывало в голове, и они с радостью ложились под сильного, взрослого и умудренного летами.

Фарер сделал над собой усилие, чтобы не начать вспоминать последних любовников. Ведь ситуация могла бы стать куда более неловкой: в последнее время у Фарера не было никакого желания прикасаться к мушам, а потому на этот праздник жизни он прибыл голодным до их нежной ласки.

Он мог бы сказать Йалю, что это было не его дело — забота и наставничество ворожеев о жизнях мушей и мужей распространялись не на все. И Фарер был бы прав. Не знай он, в чем дело, не относись он к Йалю с уважением и сочувствием, он так и сказал бы, чтобы Йаль не лез. Но сейчас, именно сейчас, это было бы не по-человечески. Вместо этого он спросил:

— Йаль, как по-твоему, что бы из этого вышло?

Йаль печально улыбнулся.

— У вас бы родился ворожей, думаю. Такой, как я, ведь ты слишком стар для здоровых детей.

Наверняка Йаль бы любил и заботился о нем столь же самоотверженно, как он заботился об Акеле. Фарер был в этом уверен. Но вместе с тем Йалю было бы бесконечно больно.

— Йаль, — серьезно произнес Фарер, и уши его встали торчком. — Даже если Акель захочет, я не коснусь его. Не больше, чем сейчас, в доме. Я вовсе не собираюсь этого делать.

Йаль продолжил рассматривать свои бледные стопы.

— Я верю, ты бы смог подарить ему несколько приятных минут. Но...

— Йаль, я не собираюсь. Ты знаешь, он для меня...

— Не родной сын. Поэтому, как ворожей, я не могу просто запретить. Но если ты им воспользуешься, мир для него рухнет — и он будет страдать. Ты и сам это понимаешь, не так ли?..

Фарер промолчал.

Если он возьмет Акеля — по обоюдному желанию или же, не приведи Матери, силой, — Акель может тоже привязаться к нему. А Акелю нужен был здоровый, молодой муж — не седой, а способный дать ему нормальных детей. И сам Акель должен был думать именно о таком.

А не о Фарере, который стал парой его отца-муша из добрых побуждений сердца. Это было ясно, как день — и Фарер в третий раз повторил:

— Я не трону его на летнем гоне. Не собирался даже.

Йаль наконец-то поднял голову и устремил на него взгляд своих жутких алых глаз. Он печально улыбнулся, показав острые зубы.

— Я знал, что ты так и скажешь. Но должен был предупредить.

Йаль отступил, вжавшись спиной в бревенчатую стену. Порой Фарер совсем не понимал путь его мыслей — и не потому, что Йаль был ворожеем. Он выделялся даже среди них, делал и говорил то, за что старейшие из ворожеев племени регулярно давали ему по ушам.

— Как ты думаешь, это правда поможет Акелю? Все это? — после недолгого молчания спросил Фарер.

Йаль оскалился.

— Я уже говорил, что не знаю.

— Тебя всегда затыкали старшие ворожеи. Напрямую ты ни разу не упоминал, почему не веришь, что это сработает.

Йаль царапнул когтями по бревнам позади себя; уши его встали торчком. Вопрос ему не нравился, но промолчать он не мог.

— Это может... помочь. Но сознание — вещь более тонкая, чем думают многие. Даже ворожеи не знают, как можно исцелить душу, мы лечим тела — и потому душу предлагаем вылечить через тело. Но... может... — Он замер. Сглотнул. — Может, совокупление — не то, что нужно Акелю. Даже если ему понравится — а так, скорее всего, и будет, — это не изменит того, что он сам себя не любит. И свое лицо — в первую очередь.

Йаль замолк. В голосе его сквозила боль; наверное, никто так не мучился, не радел за счастье Акеля, как Йаль, и Фарер прекрасно понимал его. Как понимал и то, что Йалю приходилось снова и снова мириться с тем, что он сам никогда не получит Акеля. Сам Фарер никого никогда не любил так крепко, так отчаянно — а ворожеи, ходила молва, могли и вовсе умереть от тоски. Мужи и муши считали так, ведь Матери наделили их силами невидимыми, неосязаемыми, и забрали силу телесную — а что была любовь, как не невидимая, неосязаемая сила? Ворожеи должны были по природе своей любить искреннее, а оттого больнее.

Потому что в пары их никто никогда не выбирал. Не из злобы или ненависти, брезгливости или еще чего-то дурного — нет. Просто мало кому нравились ворожеи сами по себе. Мужи любили мушей — так решили Матери, так велела им природа, и изменить свое влечение они были не в силах. Даже если бы очень-очень захотели.

— Но, конечно, хуже не станет, если Акель... попробует, — закончил Йаль, шмыгнув носом и скрипнув зубами.

Как омерзительно, должно быть, было чувство беспомощности, когда ты даже не можешь прикоснуться к тому, кого любишь, но зато его сможет поиметь тот, чьего лица он даже не запомнит. Фарер никому бы такого не пожелал.

Он склонился над Йалем — сделать это было несложно, ведь он был значительно ниже, — и уперся рукой в бревна, но ни плеча, ни лица его не коснулся, только волосы Йаля спали с плеч, потянувшись к земле.