Часть 1 (1/2)

Мох и трава под ногами сменились песком да мелкими камнями — пришло время выходить на дорогу. Как ни странно, поранить стопы на ней было куда сложнее, чем в лесу, поэтому Фарер вздохнул с облегчением: ему хватило и двух мушей, которые вспороли себе голени во время перехода реки. Теперь же путь должен был стать проще, тем более что идти оставалось недолго.

Фарер обернулся, рыкнув, качнул головой и приподнялся на волчьих ногах, чтобы сменить шкуру. В полуобращенном виде путешествовать было проще всего, но в поселения или на праздники — и тем более летний гон — пристало заходить в человеческом виде. Поэтому, когда преображение Фарера завершилось и он повел затекшими плечами, его примеру последовали и шедшие за ним соплеменники.

Пока они теряли шерсть и поднимались на ноги, разминали человеческие руки и костлявые пальцы и трясли головой, заново привыкая к длинным волосам, пока подгоняли одежду под новую шкуру, Фарер быстро их пересчитал. За последний переход никто не отстал и не пропал, отлично.

Если бы Фарер вернул в деревню меньшее количество волков, чем из нее уходило — племенной ворожей бы ему шею свернул. Впрочем, Фарер от этого еще не был застрахован: после гона им всем предстоял длинный путь обратно.

И желательно было при этом никого не потерять. Как минимум — для безопасности шкуры Фарера.

Белоснежной шерсти Йаля, впрочем, как и его абсолютно бесцветных волос, нигде не было видно. Фарер успокоил себя: ворожеи всегда находили путь, да и набрать целебных трав для двух мушей с ранеными ногами было крайне важно. Он обещал догнать их позже — значит, догонит.

Хотя бы потому, что ворожеи всегда находили пути, невидимые мужам и мушам.

— Нам осталось совсем недолго идти, верно? — немного беспокойно спросил Акель.

Его голос прозвучал низко и гулко из-за тяжелой маски на голове. Настоящий же голос Акеля был совсем обычным для муша, но услышать его было дано немногим: маску он снимал очень редко, лишь перед сном или во время трапезы, а если рядом были не члены семьи — то ждал, пока поедят все, только бы не показывать лицо.

Фарер его не винил, но ему было искренне жаль Акеля. По-человечески и по-волчьи.

— Да, немного. У тебя, — произнес Фарер, мягко касаясь его плеча и перебирая под пальцами складки мягкой зеленой ткани, — не дотянут ремень.

Он осторожно подтянул кожаную шлейку на груди Акеля, и тот, едва заметно склонив голову, низко ответил:

— Спасибо.

Даже такой простой жест его маска скрывала почти полностью, до того она была большой и тяжелой.

Фарер Акелю не соврал: после того, как все соплеменники под его началом привели себя в порядок — один муж даже успел поправить серьгу в своем ухе, лишь бы покрасивее выглядеть перед грядущими знакомствами, — они прошли немногим больше часа, прежде чем лес расступился и перед ними открылась долина.

У самого склона, что вел вниз, дорога расходилась на две: для ворожеев отдельной тропы традиционно предусмотрено не было, но, в отличие от мужей и мушей, они имели право находиться на любой территории.

Мужи и муши — нет, и за этим четко следили сами ворожеи. Вроде того, который сидел на развилке перед простым деревянным столом и смотрел на процессию, которую вел к нему Фарер.

Стоило Фареру увидеть его, как хвост тут же свело в приятной истоме. Фарер даже не попытался скрыть своей радости, а потому, когда подошел к ворожею, так и продолжил радостно вилять хвостом.

Ворожей ответить взаимностью не мог за неимением длинного хвоста: тот, который у него был, больше напоминал шишку. Впрочем, кто такой Фарер был, чтобы судить.

— Кого я вижу, —иным способом выразил свою радость от встречи ворожей, вставая над столом. — Фарер, сын волчицы!.. А я был уверен, что ты больше не появишься на летнем гоне.

Фарер улыбнулся. Он был и правда рад видеть его, Йогана, сына медведицы, особенно — после стольких лет.

— Отчего же? — поинтересовался Фарер, протягивая руку, и Йоган сжал ее — так крепко, как даже не все волки-мужи были способны.

— Тебя пять лет здесь не было видно, да и мне кто-то из твоего племени сказал, что ты нашел себе милого муша. А мужи, нашедшие мушей, зачастую перестают приходить на летний гон, ты же знаешь...

Фарер печально кивнул. Он знал, конечно: некоторые мужи и муши находили друг друга в юном возрасте и по обоюдному желанию ни разу в жизни не появлялись на летнем гоне. Одинокие, правда, тоже могли не приходить: дело это было сугубо добровольное.

Тем не менее, муш Фарера был ему больше другом, о котором он хотел заботиться, нежели любовником.

— Это не совсем так. И все же я здесь, — ответил он, крепче сжав руку Йогана. — И с тобой.

Рука у Йогана была теплая, если не горячая, и Фареру не хотелось ее отпускать.

Йоган ответил ему доброй улыбкой.

— Конечно. Так, — начал он и тут же покосился на соплеменников Фарера за его спиной, — тут для меня много работы. Давай я с ними разберусь, а потом... потом...

Фарер вздохнул.

— Потом поговорим.

Мужи и муши подходили к столу Йогана по одному. Он спрашивал их имя, писал на пергаментных листах — наука, которую мужам и мушам постичь всегда было куда сложнее, недели ворожеям, — и осматривал. Просил расстегивать ремни, отворачивать ткани, показывать шрамы на груди — те, которые выводили племенные ворожеи, — считал каждый придирчиво, касаясь горячими пальцами.

Никто из мужей или мушей не застеснялся и не выказал сопротивления. Фарер улыбнулся своим мыслям; отказать Йогану было сложно, до того он был... хорошим.

По-медвежьи хороший мужик, крепкий, большой, но добрый — и доброта эта читалась в его охровых глазах, у уголков которых за те пять лет, что Фарер его не видел, прибавилось морщин. Седых волос — тоже: их на голове Йогана стало больше, чем бурых. Впрочем, не Фареру было о таком думать: его волосы поседели еще четыре лета назад, почти полностью — черных волос можно было найти совсем немного.

Пока что он оставался сильным и выносливым мужем, но рано или поздно возраст должен был взять свое. А сейчас на него стали вешать группы соплеменников, которых нужно было в ценности и сохранности сводить на летний гон и обратно.

Это было почетно, и Фарер знал, что достоин этого. Но вместе с тем он знал, что нынешнее поколение юнцов отдает предпочтение не опыту и зрелости, а молодой красоте и силе, а значит, ему на этом гоне может и не достаться кусочка.

По крайней мере, об этом часто бурчал старший из племенных ворожеев его племени.

Совсем юных, к слову, на летнем гоне встретить было нельзя. Для того здесь и был Йоган — не только вписывал имена тех, кто захотел приобщиться к древнему празднику, но и проверял их возраст по шрамам на груди.

У самого Йогана их было, к примеру, пятьдесят три. У Фарера — пятьдесят шесть. В каждом племени племенные ворожеи наносили их по-разному, но порядок всегда был прост и понятен на интуитивном уровне. У Фарера и Акеля вокруг шеи сжималось белое кольцо шрама, а от него к груди расходились прямые лучи, подобные солнечным. Некоторые племена, например дети медведицы, оставляли зарубки в форме когтей. Другие рисовали змееобразные или полукруглые переплетения, всегда разные — и на летнем гоне, когда тела не были прикрыты шерстью и одеждой и все могли прикасаться друг к другу и даже больше, каждый понимал, насколько велики земли вокруг них.

Когда Фарер только познакомился с Йоганом, тот сказал ему, что испытывает трепетное восхищение перед разнообразием людей. Всех — сыновей волчицы, медведицы, лисицы, рыси и барса... Всех.

Фарер никогда не задумывался о том, как широк мир вокруг него, как далеко он простирается — до того летнего гона. И до встречи с Йоганом.

— Остались вы двое. Фарер, друг мой, — мягко произнес Йоган, протягивая ему руку, — позволь, пожалуйста...

Договаривать не требовалось. Фарер растянул ремни, сдвинул ткани с груди, показывая бледные полоски «солнца» на его загорелой коже, и Йоган прикоснулся к нему. Легко пробежался пальцами по шрамам, потом взял руки — осмотрел сгибы локтей и запястья. Бросил взгляд на босые ступни. Фарер помнил, что более подробный осмотр — мест приличных и не очень, — произойдет потом, после того, как мужи и муши разойдутся в свои традиционные поселения, — но самый первый осмотр ворожеи все равно проводили.

Зараза, как знал Фарер, бывала разная. А вот какая — было известно только ворожеям.

— Хорошо, я пропускаю тебя. Я рад, что твое племя этим летом прибыло таким сильным и здоровым. Муши у вас чудо как хороши, — подмигнул он Фареру, и тот по привычке оскалился.

— Да, хороши. Почти все младше двадцати пяти лет, бойкие, пылкие.

Фарер гордился мушами своего племени, как и любой муж — мушами своего. В своем племени всегда были самые красивые, милые и добрые муши — по крайней мере, многим мужам так казалось. Потому-то они и находили себе пару без летнего гона. Иные же, наоборот, приезжали на гон только парой — на памяти Фарера, узы таких пар всегда были самыми крепкими.

Однажды Йаль, оставшийся на ужин в доме Фарера и муша, отца Акеля, сказал, что это потому, что такие пары гасят в себе собственничество. А поскольку собственничество, по мнению Йаля, было чувством первобытным, доверие друг другу и знание, что любимый всегда выберет тебя и останется с тобой, с кем бы ни кувыркался на летнем гоне, всегда значило для взрослого зрелого муша и мужа больше, чем искусственно навязанные обязательства.

Иногда Йаль изъяснялся слишком сложно для понимания Фарера, но такими были все ворожеи. Их было не изменить, ведь они и мыслили совсем иными путями, нежели муши и мужи.

— Повезет этим летом мужам других племен, — произнес Йоган, вырвав Фарера из потока мыслей, а потом перевел взгляд на Акеля.

Тот послушно стоял около Фарера, никуда не уходя. Смотрел на Йогана через прорези своей маски, но не прятался — потому что знал, что Фарер защитит его. Всегда.

— Я Акель, муш, — и без того тихие слова заглушились толстой коркой маски. — Я...

Он замолк на миг, и Фарер решил не мучить его. Знал, что, несмотря на все, Акелю все еще сложно произносить это вслух. Что слова «отец» и «сын» для него давно стали чем-то вроде оскорбления, ругательства, а потому причиняли лишь боль.

— Акель — мой сын, — закончил за него Фарер. Он едва заметно положил ладонь на острое плечо Акеля, и тот тихо вздохнул.

— Это о нем мне писал Йаль? — перевел свои мудрые глаза на него Йоган, и Фарер кивнул. — Кстати, а...

— Он остановился у последнего на нашем пути водопоя. Сказал, что хочет набрать ягод и трав для мушей с ранеными стопами, — глухо из-под маски ответил Акель.

— Его ты сразу узнаешь. Он белый, как снег — и кожа, и волосы, и шерсть. Глаза красные, сам он низкий, совсем юный, — добавил Фарер. — Скоро он должен нас догнать.

Йоган почесал седеющую макушку и кивнул, ставя какую-то пометку в отдельно лежащем листе. Кажется, в его глазах вновь отразилась мысль, которой он хотел бы поделиться, да не мог — потому что ни Фарер, ни Акель его бы не поняли.

— Ему восемнадцать лет. Как и мне, — нервно проронил Акель. Йоган вновь перевел на него взгляд — и, наконец, сказал то, что должен был.

— Тебе придется снять маску.

Фарер почувствовал, как холодное плечо Акеля под его ладонью дрогнуло, и сжал его сильнее. Акель поднял руки — и скрестил на груди, будто защищаясь, а потом пальцами коснулся длинного носа маски.

— Я н-не могу.

— Придется. Сейчас я должен проверить, нет ли у тебя болезней, с которыми ты бы не смог праздновать летний гон, понимаешь? — мягко и вкрадчиво пояснил Йоган, чуть подаваясь вперед. Он оперся тяжелыми руками на стол, замер всего в паре мгновений от маски Акеля — и тот дернулся. — Это важно для здоровья всех, кто принимает участие, и тем более — хочет зачать здесь дитя.

— Неужели лицо так важно? — отозвался Акель.

— Не столько лицо, сколько губы, нос да глаза. Но ведь из них лицо и складывается, верно? — добро улыбнувшись, ответил Йоган. — Йаль писал мне о твоем лице, Акель. И племенные ворожеи должны были тебе сказать, что ты не сможешь принимать участие в маске.

Фарер почувствовал, что плечо Акеля задрожало сильнее, а потому ласково погладил его по руке и склонился к уху.

— Акель, — сказал он твердо, — для того ты сюда и прибыл. Ворожеи сказали, что это поможет.

— Йаль не б-был уверен.

— Йаль молод, и против его слова были восемь других ворожеев. Но и он допустил, что это может сработать.

Фарер глянул на Йогана, и тот, отложив шуршащие листы в сторону, встал. Обошел стол, подошел к ним ближе — и, встав рядом с Акелем, тихо ему сказал:

— Ты можешь не принимать участие в летнем гоне, каждый волен отказаться, даже если уже пришел сюда. Но тебе нужно будет где-то жить эти дни, Акель, а я не могу пустить тебя в поселение, не зная, что ты здоров. Носи потом маску на здоровье, но покажи мне лицо сейчас.

Его голос, его умение говорить всегда поражали Фарера. Йоган умел быть убедительным. И убеждал он не силой или волей, давил не возрастом и опытом, но истиной, подбирал к каждому свои слова, показывая свою правоту.

Слова эти всегда были мягки и добры, почти бархатны, даже они одни могли дарить нежность — и Фарер любил голос Йогана. Правда любил. А особенно — когда Йоган говорил что-то только ему, когда они оставались наедине.

То, что Акель согласится, было предрешено. А потому в конце концов Акель вздохнул, дрожащими руками распустил ремни на своем затылке, снимая тяжелую маску, с гулким стуком поставил ее на стол и торопливо отвернулся, пряча глаза.

Уже пять лет его главной привычкой было прятать — прятать все: глаза, лицо, мысли. Свои слова, правда, он прятал еще раньше, но теперь природные скромность и тихость отошли на второй план, ведь Акелю пришлось прятать действительно страшные вещи.

Смотреть на него без слез было невозможно.

Фарер помнил его маленьким мальчиком и таким же маленьким, нескладным волчонком. Коричневый с рыжеватыми пятнами зверь, рыжий с карими глазами человек, не высокий, не низкий, худой, но понемногу мужающий, Акель был милым — когда-то. А теперь его лицо пересекали рваные шрамы, которые так и не срослись нормально — ало-белые, с розоватым отливом, под подбородком они становились лиловыми. Проходили через лоб, бровь — глаз чудом остался не задет, — щеку, нос и перетекали на другую сторону, проходили по губам и уходили на шею.

Один удар разъяренного волка — и муш, который мог бы стать прекрасным мужчиной, перестал быть счастливым. И Фареру — с Йалем — оставалось лишь надеяться, что не навсегда.

Ворожеи сказали, что на летнем гоне никому из мужей не будет дела до того, что стало с лицом Акеля. А если его полюбят таким — возможно, и он сам сможет себя полюбить. Йаль соглашался с ними в том, что Акеля может вылечить любовь. Но, в отличие от старших ворожеев, он говорил о любви духовной, невинной, а не телесной и страстной.

Потому Акель и пришел на гон. Потому, на самом деле, Фарер и согласился вести молодняк этим летом — из-за Акеля. Знал, что ему нужен будет рядом кто-то, кто сможет удержать и успокоить. И оставить его Фарер просто не мог.

— Вот видишь, — лишь легко коснувшись его щеки, произнес Йоган. — Теперь я вижу, что ты здоров. Я могу посмотреть? — взял он в руки маску, и Акель, бросив взгляд на Фарера, неуверенно кивнул.

Маска была красивая. Под цвет волос Акеля — рыже-коричневая, с белыми прожилками, обитая шкурой кролика и еще какого-то мелкого зверька. С острыми ушками на макушке, длинным носом, чтобы Акель мог менять облик, не снимая ее, с черным носом. Она скрывала лицо Акеля полностью, и, кажется, он уже настолько привык носить ее, что без нее чувствовал себя странно. По крайней мере, так со стороны казалось Фареру.

— Прекрасная работа, — заключил Йоган, возвращая маску Акелю. Тот тут же торопливо начал надевать ее обратно, застегивать ремешки на затылке и под челюстью, и только когда закончил, ответил:

— Ее мне Йаль сделал. Первая маска, которую сделали наши племенные ворожеи, была ужасна.

— Долг ворожея — забота о мушах и мужах, которые сами о себе позаботиться не могут, — кивнув, сказал Йоган. — Йаль, похоже, хороший ворожей.

— Лучший из тех, кого я знаю, — гулко произнес Акель.

Йоган проверил шрамы на его груди, осторожно заправил ткани под ремни и застегнул пуговицы, а потом показал левой рукой путь. На прощание Акель кивнул Фареру, резко обернулся и, выпустив из разреза платья хвост, помчался в поселение мушей.

А Йоган и Фарер наконец-то остались одни.

— А я-то уж подумал, что это и есть твой муш. От него пахнет... тобой, — обернувшись к Фареру, сказал Йоган.

В глазах его была видна радость от того, что это было не так. Но Фарер знал: окажись Акель его мушем, Йоган бы первый поздравил его. Искренне. От всего сердца. Потому что таким был Йоган и такими были его чувства к Фареру. Быть может, они были даже более настоящими, чем те, что бывали между мушем и мужем — потому что ворожеи, считалось, от рождения любить не должны.

Потому Матери и не дали им счастья продолжать свой род, но вместо этого одарили многими другими способностями.

Так, умение писать и читать у ворожеев было развито так же великолепно, сколь ужасно — у мужей и мушей. Они были смекалистее — но чуть слабее, — умнее — но чуть медленнее. Сила ворожеев была не в их телах, но в их мыслях — потому зачастую они и думали иначе, видели вокруг себя совсем иное, чем другие.

Даже говорили иногда так, что их было совсем не понять.

Ворожеев так прозвали именно потому, что остальным то, что они делали, казалось ворожбой. Фарер знал, что это не так, что это не чародейство и не магия — это просто то, что было дано ворожеям от рождения. Муши и мужи тоже могли научиться подобному — но Матери не приспособили их для этого. А потому именно ворожеи ворожеями и оставались.

— Я... не знал, что у тебя есть сын, да еще такой взрослый. Ты никогда не говорил, — продолжил Йоган.

Фарер ответил ему печальным взглядом.

— Он... не мой, на самом деле. Его отец, отец-муж, был болью всей деревни с самого рождения. Я помню его еще ребенком, и, знаешь... Он всегда был жестоким. Но однажды он перешел черту и напал на своего муша и сына, а последствия, — Фарер махнул рукой, — ты и сам видел.

Йоган помолчал миг, а потом посмотрел под ноги.

— Вот как.

— Да. Это было пять лет назад, и я... взял Ольха, отца-муша Акеля, себе в пару. Я упустил те лета, когда мог найти своего настоящего муша, — печально усмехнулся Фарер, — вот и подумал, что хотя бы могу позаботиться о них двоих.

Он сложил руки на груди, посмотрел себе под ноги; по привычке обвил хвостом ногу. Йоган вздохнул; негромко, но слышно, а потом взял в руки бумаги. Пошуршал немного, листая, после взял в руку перо и, макнув его конец в чернила, поставил какую-то пометку.

— Акель поселится в доме на краю поселения мушей. Ты сможешь заходить к нему.

— Спасибо, — медленно подняв взгляд, сказал Фарер, поджал губы, протянул руку и положил ладонь Йогану на плечо. — Я не собираюсь вмешиваться в жизнь Акеля, но если что...

— Мы все равно придем к нему сегодня. Думаю, как минимум я и Йаль, — отозвался Йоган, щекоча пером свой нос, — потому что... Это не рядовой случай. Возможно, ему будет лучше не принимать участия.

— Как бы то ни было — решать ему.

— Разумеется.

Йоган осторожно накрыл горячей ладонью руку Фарера, даже не смотря на нее, и просто добавил:

— Я рад вновь тебя видеть, друг мой. И рад, что с тобой все хорошо.

<div align=”center”>*</div>

Поселение мужей почти не изменилось за те пять лет, что Фарер пропустил. Небольшие домики, меж ними — тропинки-дорожки; везде было чисто и прибрано. Правил относительно трапез и прочего, как таковых, не существовало: есть можно было как в своем поселении, так и выходить на общую поляну, там, где вокруг костровищ ворожеев стояли камни да лежали бревна. Около котлов и жаровен чаще всего и встречались мужи с мушами: жить вместе перед самим летним гоном дозволялось лишь парам, и те сами были вольны выбирать, в каком поселении оказаться.

Разумеется, поселение мушей не было таинственной неизвестностью для мужей. Еще на подходе, на том месте, где происходило первое распределение старшими ворожеями, на него открывался прекрасный вид. Оба поселения лежали в долине, в которую с пригорка спускалось по тропе; увидеть кого-то конкретного, конечно, не получилось бы, но разглядеть сами дома мушей — пожалуйста. Внешне для Фарера они выглядели так же, как и дома мужей.

Объединяло их и то, что уже в поселениях муши и мужи начинали оголяться. На летнем гоне, согласно древней традиции, нужно было присутствовать без одежды, что было здраво: как на празднике телесной любви может пригодиться одежда? Для многих, правда, первый раз раздеться было сложно. В деревнях все же было принято прикрывать тело, хотя стыда за него, конечно, никто не испытывал. Еще когда Фарер был маленький, ворожеи говорили ему: что естественно — безобразным быть просто не может, и это была правда. Но только на летнем гоне молодые муши и мужи сталкивались с тем, что им было необходимо избавиться от платьев и ремней, которые обычно позволяли одежде прилегать плотно к телу даже после смены облика.

По этой самой причине они начинали раздеваться в поселениях — чтобы привыкнуть.

Когда Фарер выбрал себе дом, он и сам с радостью скинул с себя зеленое платье. Сразу стало легче — и дышать, и ходить, да и хвостом можно было вилять намного свободнее. Фарер потянулся, подумал миг — и перекинулся в волка. Перевернулся на спину, почесался лопатками о половые доски, перекатился на живот — сбросил шкуру, стал полуволком: ноги остались такого же строения, длинные, звериные, а на руках подушечки превратились в подобие когтистых пальцев. Хребет на спине проступил отчетливее, морда чуть сплюснулась, стала ближе к человеческой — Фарер довольно зевнул, просовывая длинный язык меж рядов зубов. Потянулся, стараясь не царапать пол, оттопырил задницу, вильнул ею и хвостом пару раз — и сбросил шкуру еще раз, становясь уже человеком.