Часть 2 (2/2)

— Может, тебе станет лучше, если ты найдешь себе пару?

С губ Йаля сорвался звонкий рык, который, правда, быстро превратился в смех.

— Кого? Тебя? Или любого другого мужа, который не видит во мне сына волчицы? Ворожеи же бесполые, так вы считаете.

— Это не так.

— Это так. Ты, — он ткнул Фарера когтистым пальцем в грудь, — ты думаешь не так. Ты считаешь не так. Но вы не воспринимаете нас, ворожеев, как соперников или любимых. У нас даже волчьего запаха почти нет. — Он мотнул головой, а потом провел ладонью по своему носу и вздохнул. — И даже Матери решили, что нам не стоит оставаться на земле рядом с вами.

Йаль ударил хвостом по крепким бревнам, заскрежетал когтями, заскрипел зубами — разозлился.

— Если я найду пару... Хоть кого-нибудь... Мужа, муша, ворожея... Что толку? Я не могу исцелить не только душу Акеля, но даже свою. Не могу избавиться от того, что меня душит каждый день, — он резко схватил себя за горло, и голос его надорвался, — так какой толк будет от пары? Что хоть кто-то заинтересуется моим телом? Это не то, что мне нужно, пойми, Фарер.

А Фарер в ответ положил ладонь ему на плечо — плечо, которое казалось ему более хрупким, чем плечо любого муша.

— Иногда помогает, — сказал он.

На сей раз Йаль не ответил. Печально улыбнулся, махнул рукой; отвернулся, пряча глаза, и вцепился пальцами в свое платье, сминая ткань. Через миг он притянул ладони уже к лицу, будто пытаясь скрыться от всего, всего, как маленький волчонок — «если не вижу я, значит, не видят и меня», так они думали.

— Быть может, не до конца, но облегчает боль, — продолжил Фарер.

— Ты страдаешь от того, что у тебя нет пары? Что никогда не будет детей?

Йаль задал свой вопрос так внезапно и неожиданно, что Фарер замер.

— Может... Может, после этого гона появятся, — ответил он, не очень-то веря в свои слова.

Да, юные муши наверняка будут рады провести ночь с опытным, взрослым, зрелым мужем — хотя бы потому, что с ним соитие будет по-настоящему приятным. Но от его ребенка, путь которому будет только в бесплодные ворожеи, они предпочтут избавиться, и Фарер не стал бы винить их за такое решение.

— Скажи честно, — пробурчал Йаль, резко отняв ладони от лица, и снова вперил в Фарера взгляд своих красных глаз.

— Я не страдаю, но, наверное, это оттого, что никогда не хотел иметь детей, — ответил Фарер.

Йаль вздрогнул, а потом тонкими руками обнял себя. Он надеялся на другой ответ — это Фарер видел по его лицу.

— Тогда тебе повезло, Фарер. Очень повезло. Но, коль ты не врешь, меня ты тем более не поймешь.

В чем-то он был прав.

Наверняка Йаль хотел ласки, как и любой человек, это было абсолютно естественно. Но никакой лаской нельзя было заглушить боль сердечную, если ты сам не хотел от нее избавиться. И, похоже, Йаль слишком ценил то, сколь дорог ему был Акель.

— Может, тогда просто признаешься ему?

И на свой вопрос Фарер увидел лишь смех в страшных глазах Йаля:

— Ты точно не поймешь.

<div align=”center”>*</div>

Последние несколько дней перед гоном пролетели незаметно. Фарер наблюдал за Акелем, узнавал через Йаля и других ворожеев, как себя чувствуют раненые муши; с ними, как оказалось, было все в порядке, и они были готовы к празднику. В этом году, — говорил Йоган, почесывая свои круглые медвежьи уши, странные и забавные, — племенные ворожеи справились со своими обязанностями: ни одного больного или незрелого муша и мужа в долину не прибыло.

И людей у костра в главный вечер лета Фарер встретил много.

Если до того мужи и муши могли пересекаться на главной поляне, вместе сидеть у огня, готовить и знакомиться, но также могли и оставаться исключительно в своих поселениях, теперь выбора не было. Все собирались вместе. Солнце еще не село, когда ворожеи подожгли еловый порох, созывая всех на последний ужин — в ближайшие несколько дней пропитание всем празднующим придется добывать самим, согласно древней традиции. Хотя, конечно, думать они скоро будут не о еде, совсем не о еде.

Мужи и муши стекались со своих поселений, и именно сейчас любой из них мог увидеть, как велико было разнообразие природы. Сыновья волчицы и рыси, лисицы, потомки первых барсов — все они были похожи, но в то же время были такими разными.

— Тигров нет. Все чаще они уходят в леса, все реже встречаются. Скоро их совсем не останется, — тяжело вздохнув, сказал Йоган, присаживаясь рядом с Фарером. Тому иногда казалось, что Йоган читал его мысли.

— А как было в прошлые лета?

— Когда как. В прошлом прибыли пятеро, а ушли шестеро — один не стал пить последний отвар. До того лета так три никого не было, а до того — пришло пятнадцать... Они становятся нелюдимы, не знаю, почему. Люблю тигров, — вдруг признался Йоган, пододвинулся ближе к Фареру, — любых кошачьих сыновей люблю, но тигры — они как медведи, но грациозные. И полосы на их теле словно следы грозных боев...

— Это такими записями ворожеи между собой обмениваются? — со смешком подметил Фарер, а Йоган добродушно рассмеялся.

В уголках его больших глаз даже появились морщинки.

— Если бы. Я бы почитал что-то с непотребствами на старости лет, да только ж мы пишем то, что может помочь следующим поколениям ворожеев. А между племенами так вообще сложно обмениваться записями — даже короткие не всегда долетают, воронов часто ловят дикие звери.

— Ну, в этом году и лисов мало.

— Потому что он один, — пояснил Йоган. — Юный, совсем как твой сын, но по нраву — ни разу не такой. Резкий, будто злой, но здоровый — не могли мы его не допустить, тем более, это муш.

Фарер всмотрелся в людей, что веселились перед ним. У самого высокого пламени радостно плясали Мирог с Умеком, и на Умеке было много бус. Они обхватывали его шею, руки и бедра, голени и даже сильный барсий хвост — это было чертовски красиво, а еще — романтично. Для своей любимой пары Мирог шил лучшую одежду и делал лучшие украшения.

Наверное, они были самой яркой парой на этом летнем гоне, но далеко не единственной. Пару дней назад прибыли знакомые Фарера из племени рысей; в отличие от Мирога с Умеком, они не хотели обладать на гоне лишь друг другом, а находили завораживающим сам факт того, что их пару мог любить кто-то, кроме них самих. Их это, несомненно, возбуждало; собственно, познакомился с ними Фарер на своем шестом или седьмом летнем гоне, когда радостно взял муша-рысь прямо около скалистой границы долины, а под конец увидел внимательно наблюдающие за ним из-за деревьев золотые глаза.

Их развлечений Фарер искренне не понимал. Но осуждать — нет, не осуждал: хуже же от этого никому не было, разве что самому Фареру — с рысями у него с тех пор как-то не ладилось, причем в самом обидном, мужском плане. У него все просто падало, когда он вспоминал гибкого, податливого Емея и Герера, который на них тогда смотрел.

Мужи и муши из племени Фарера и других волчьих племен радостно знакомились: друг от друга они все могли иметь детей, а потому старались узнать всех будущих отцов поближе. Фарер видел новеньких, тех, кого не встречал еще — еще бы, пять лет его не было видно на летнем гоне! — но в большинстве своем волки были ему знакомы.

Было среди них немного и снежных волков, похожих на Йаля, только мужей и мушей. Они жили на севере и завораживали своим видом Фарера, как Йогана тигры. Большинство из трех их племен предпочитали иметь детей друг от друга, но на летний гон приезжали по приятной традиции, чтобы развлечься. Их ворожеи особенно пристально следили, чтобы они не забывали выпивать отвары для избавления от нежелательных приплодов; кажется, ни в одном другом племени Фарер не мог вспомнить подобного. Везде муши сами выбирали, оставить ли себе возможность родить здоровое, крепкое дитя.

Да, именно так — если верить все тем же ворожеям, дети волка-муша от волка-мужа из соседней деревни всяко будут сильнее и живее, чем от того, который живет в соседнем с тобой доме.

Наконец, взгляд Фарера нашел и лиса: небольшого, почти миниатюрного, худого, с длинным толстым рыже-белым хвостом. Даже издалека Фарер чувствовал — человеческим, не волчьим! — носом, как от него пахло чем-то перечным, и по характеру, наверное, он был такой же.

Сейчас тот вертелся около крепких рысьих сыновей, которые угощали его запеченными ягодами.

— Так что там с лисом?.. — переспросил Фарер, ловя себя на том, что совсем потерял нить своего разговора с Йоганом.

— А что лис? Прибыл один, даже без ворожея. Лисы, знаешь, меньше всех уважают древние традиции, да и большинство из них живут поодиночке, а не племенами. Даже имя его — Нур.

Фарер повел ушами.

— Нур? Но он же... муш?.. — переспросил он, и Йоган усмехнулся в ответ.

— А вот так его назвали. Могли родители дать дитю-мушу певчее имя, а не стали, назвали, как мужа.

В его вздохе Фарер услышал как недовольство, так и принятие неизбежного. Конечно, не все люди придерживались древних правил, но как еще им было отличать пол друг друга, если не по имени? Не под платья же лезть при первом знакомстве, чтобы пытаться узел нащупать.

Рядом с Йоганом было хорошо. Даже просто сидеть. Познакомились они с Фарером еще тогда, когда оба были молоды, и с тех пор дорожили друг другом, как никто. Пара летних гонов заканчивалась у них друг с другом, о чем, конечно, они никому не говорили, но и не скрывали. Не жалели ни на миг — и на примере Йогана Фарер видел, как одиноко порой было ворожеям.

Когда он был моложе, так и вовсе думал, что они родственные души. Но, если бы они и правда были ими, Йоган бы родился не только мушем, но и волком.

Фареру были милы его косолапость, грузность и пристрастие к ягодам — больше, чем у любых волков, лис, рысей, барсов да тигров, — а еще — душа. Йоган был истинным ворожеем, бесконечно добрым и справедливым. И, по правде сказать, Фарер тосковал по Йогану эти пять лет, что провел вместе с Ольхом, пытаясь наладить его жизнь и жизнь Акеля.

В охровых глазах Йогана танцевали отражения пламени, желто-алые лепестки огненного цветка, что поднимался все выше.

— Этим летом много хорошеньких мушей, — произнес Йоган, ловя взгляд Фарера.

— И не говори. Даже те, кто пришел со мной, крайне милы. Илей, внук нашего старейшего ворожея... Двоюродный внук, — поправился Фарер, вновь смотря на огонь, — так рвался сюда. Думаю, — он с предвкушением улыбнулся и прикрыл губы ладонью, — его я не обойду вниманием.

— У тебя много времени будет.

— Да, но нужно будет приглядывать за Акелем. Я немного волнуюсь за него.

— А чего за него волноваться? По сути своей он — обычный муш, — возразил Йоган.

Фарер вздохнул. Конечно, это было так, но... У каждого аргумента всегда можно было найти «но».

Краем глаза Фарер видел, что сейчас Акель сидел рядом с парочкой других мушей. Он прикрывал лицо длинными волосами так, чтобы хоть немного скрыть шрам, обнимал себя руками, и бедра его были тесно сжаты — он будто боялся окружающих. Юный сын медведицы говорил ему что-то, а Йаль гладил по плечам, будто пытаясь хоть немного раскрепостить. Но, похоже, без толку. Ему все же было неуютно.

Правда, когда Йаль его обнял и начал что-то шептать на ухо, Акель улыбнулся — и, взяв медведя под руку, сам начал о чем-то рассказывать. Потом Йаль растворился в темноте — должно быть, побежал по своим ворожейским делам, ведь только благодаря ворожеям этот праздник мог состояться в таком виде, каком его все знали.

— После отвара ни душевные муки, ни шрам его волновать уже не будут. Конечно, он останется разумен, но ты же знаешь...

— Боюсь, — оборвал Йогана Фарер, — что это будут лучшие моменты в его жизни. Не хотелось бы, чтобы он потом начал искать пути забыться.

— Особенно учитывая его дружбу с Йалем?

— Да. Особенно учитывая его дружбу с Йалем.

Потому что Йаль знал, как дать ему забыться. Вот и все.

— А Йаль боится, что это лишь заставит Акеля страдать. У всех свои страхи, — согласился Йоган, поправляя свое праздничное платье. Расшитое бусами и яркими нитями, опоясанное нежно выделанными ремнями, сидело на нем оно просто великолепно. У ворожеев на летнем гоне был свой праздник, и, пусть у них было больше обязанностей, нежели веселья, они все равно находили время отдохнуть. — Сам Акель, наверное, сейчас ждет неизвестности, своего первого мужа. Гадает, как это будет. Думаешь, ему не страшно?

Йоган встал с бревна, поправил платье у коленей и, взяв в руки резной посох, с которым пришел к кострам, оперся на него.

— Что, старость не радость? — не упустил случая подколоть его Фарер, за что тут же получил посохом по лбу.

Фарер фыркнул. Было неприятно, но не больно.

— К слову о старости. В это лето ты старший из всех мужей, Фарер, — напомнил ему Йоган. Голос его даже не дрогнул, но взгляд пронзил Фарера насквозь. Йоган ждал ответа, даже уши его маленькие встопорщились.

Фарер задумчиво повел хвостом и склонился, кладя руки себе на колени.

— Серьезно?

— Да.

— Вот уж не думал...

— Я тоже, — договорил за него Йоган. — Это как большая честь, так и огромная ответственность. Будь готов исполнить то, что должен.

«Что должен».

Фарер был готов, конечно, дело было нехитрое. На летний гон многие из мушей приезжали нетронутыми — мужи, правда, тоже, но с ними все было проще: не догнал никого — значит, не повезло. Муши же не должны были покинуть праздник девственными; Матери так задумали, и не повиноваться им никто не мог. Для сохранения традиции нужны были старшие мужи — самые умудренные летами и опытом, чтобы тем из мушей, кто был слишком быстрым и убегал достаточно далеко, точно было с ними хорошо.

Вот кем в этом лете, получается, оказался Фарер.

Йоган устремил взгляд в небо.

— Прости, друг, мне пора. Время подходит.

Фарер посмотрел вместе с ним туда, куда поднимались столбы светлого дыма и искры от костров. Звезды над долиной были прекрасные, яркие, и складывались в причудливых зверей; как по ним можно было считать дни и лета, Фарер не знал, но восхищался умениями ворожеев. За временем, как ему рассказывали, ворожеи следили по теням. И это было столь же удивительно.

Йоган исчез из его поля зрения, стоило Фареру моргнуть. Наверняка ушел доводить до готовности отвары — по крайней мере, остальных ворожеев, которые, в отличие от мужей и мушей, на поляне присутствовали в одежде, тоже стало заметно меньше. Ушли и высокий ворожей-рысь, и пухленький младший ворожей-медведь; испарился даже Йаль, до того вертевшийся около Акеля.

На освободившееся место около Фарера с кошачьей грацией опустился Умек. Длинным барсьим хвостом обвил ногу Фарера, звякнул бусинами на бедрах — и протянул босые ножки к огню, греясь.

— Как настроение?

— Прекрасно, — ответил Фарер. За спиной Умека возник Мирог. Он положил одну горячую руку на плечо Фареру, другую — своему мушу.

— Мы тоже в предвкушении. Наелся хоть?

Фарер широко зевнул, по привычке лизнув розовым языком воздух.

— Да. Я буду скучать по жареному мясу, — скрипнув клыками, ответил он.

Мирог забавно встопорщил верхнюю губу, принюхиваясь, а потом ответил Фареру печальным вздохом. Хотя, в отличие от Фарера, Мирог с Умеком хотя бы могли охотиться на скалах да деревьях.

Раздался звук ворожейского рога — протяжный и низкий, будто огромный древний зверь ревел на луну. Раз, другой — и Фареру захотелось обратиться хотя бы не до конца. Он смог сдержать себя, как и все сыновья волчицы, и лишь поднял нос к небу, подхватывая высокий вой соплеменников и волков других деревень.

Где-то за его спиной расхохотался Мирог, но Фареру нравилась эта традиция. В чем-то волки все же сильно отличались от всех остальных — и были в этом едины.

Выть вместе на луну — вот оно какое было, это незабываемое чувство.

Третий рев ворожейского рога стал последним. Летний гон вот-вот должен был начаться.