Часть 1 (2/2)

Встал на ноги, оглянулся: на полу были седые волосы. Ну да, конечно. И в речном отражении он тоже был не молод, о чем ему напомнили первые же знакомые из тех, кого он встретил.

— Фарер, да ты не молодеешь! — добродушно воскликнул Мирог, огромный пушистый барс. Огромным он был, конечно, по меркам своего племени: по ширине плеч и росту мог сравниться с сухим, поджарым Фарером, был крупнее любого из лисов и меньше, к примеру, медведя.

— А твой окрас от лета к лету все ярче, — с ухмылкой ответил Фарер, хватая его за руку, пожал ее крепко, от души, и Мирог повел толстым хвостом в черных полумесяцах по земле. От тяжелого удара поднялась пыль, но его хвост был успокоен еще одним, поменьше: из-за спины Мирога выскользнул Умек, его пара-муш.

Фарер быстро пробежался по нему взглядом. Умек ничуть не подрос, но из-за кошачьей походки казался выше, особенно когда не стоял на месте. Как бы то ни было, рост был последним, что взрослый здоровый муж мог в нем увидеть: Умек был на редкость красивым барсом. По крайней мере, если выбирать из тех, кого Фарер встречал. Характер у него был такой же ладный, и такого муша многие бы себе хотели.

Особенно — если бы увидели его без одежды, каким сейчас он предстал перед Фарером рядом со своим мужем.

А получил его добрый Мирог, который сейчас по привычке подергивал верхней губой. Этим страдали многие барсы и тигры: они слишком полагались на свои вибриссы, а потому даже в человечьем облике пытались шевелить ими.

А их не было, вот беда-то.

— Я смотрю, вы, как всегда, вдвоем, — сказал Фарер, пожимая Умеку руку. Тот прильнул к боку Мирога, обнимая его за нагие бедра, а хвост игриво пропустил между его ног.

Фарер нахмурился. Не злился — на других, может, и рыкнул бы, но знал, что на улице до самого праздника эти двое спариванием заниматься не будут. Просто привычка такая была — хмуриться, когда кто-то начинал заигрывать перед ним.

— Конечно. Этим летом, — протянул Умек, чуть мурча, — я не буду пить последний отвар.

И провел ладонью по своему животу.

— Хотите еще одно дитя? — поинтересовался Фарер, и Мирог вновь ударил хвостом по земле — видно, от радости.

— Да. Думали, думали и все же решились. Ворожеи сказали, что мы еще не слишком стары, так что... — Не договорив, он наклонился к Умеку, который был на полголовы ниже, и коснувшись носом его носа, потерся.

Фарер хмыкнул, а потом прикрыл рот ладонью и показательно кашлянул.

— Как мило...

— Прости, — тут же смутился Мирог, а Фарер махнул рукой.

— О, нет, продолжайте. Я очень рад за вас. Просто, в отличие от некоторых, я ваши мысли не читаю, и мне нужно все, что вы думаете, договаривать.

— Да ладно, не злись, — фыркнул Умек и стукнул его ладонью по плечу. — Мы решили зачать дитя на этом летнем гоне, пока еще не поздно, хотя ворожеи и предупредили, что, скорее всего, теперь родится... ну... ворожей.

Фарер мотнул головой, растрепав длинные волосы, и те приятно рассыпались по плечам.

— Ворожей-дитя — это честь в семье.

— Конечно. Мы любому будем рады, — заверил его Мирог. — Да и вообще: старший наш, Рин, следующим летом уже будет достаточно взрослым, чтобы приехать с нами. И я официально заявляю: как ворожей-дитя — честь в семье, так муж-дитя — головная боль.

— Сказал муж.

— Все мы были непослушными, — улыбнулся Мирог, и его сильный хвост обвил Умека поперек тела, отчего тот довольно хихикнул. — Ты сам на своем первом летнем гоне сбежал из леса и вернулся к ворожеям, помнишь?..

Фарер фыркнул. Он помнил это, конечно помнил, но явно не так, как думалось Мирогу.

— Так это правил не нарушало.

— И правда. Всего лишь выбыл с праздника на вторые сутки, — с капелькой ехидства подметил Умек.

Фареру захотелось закатить глаза. Он любил Мирога и Умека, для него они были прекрасным примером истинной пары, вечно любящей и искренней друг с другом, но они буквально давили своим совместным существованием на мысли всех других.

— Не всем было дано найти свою пару на первом же летнем гоне, котики, — позволил себе немного рыкнуть Фарер, в шутку обнажая клыки, и Мирог тут же выставил перед собой ладонь.

— Спокойно, да не злись ты. Мы же не специально. Лучше, — начал он, подняв указательный палец вверх, — посмотри одежду, которую я сшил в этом году! Сдается мне, за пять лет прошлое твое тряпье поизносилось...

Фарер повел ушами.

— Сдается мне, в моем племени тоже есть швеи.

— Но не такие хорошие, как барсы. У вас даже подушечки на волчьих лапах жесткие, что вы можете сшить-то? — добро поддел его Мирог и легонько ударил локтем в бок, а потом крепко обнял и прижал к себе, буквально утаскивая за собой в дом. — Пойдем, посмотришь!

И правда, с этим спорить было сложно. Осматривая платья с изящной вышивкой, аккуратными стежками и великолепно выделанными ремнями, Фарер вспоминал то, что шили швеи в его деревне — и ему хотелось плакать, как маленькому волчонку. Даже хвост опускался, а в его возрасте такие проблемы были первым колокольчиком нехороших вестей.

По крайней мере, для того, кто принимал участие в летнем гоне — ну, или собирался.

— Я подарю тебе одно. Почему-то, — довольно перебирая платья, бормотал Мирог, а его муш осторожно складывал все, что он отметал в сторону, в аккуратные стопочки, — я был уверен, что этим летом встречу тебя. Потому сшил платье специально для тебя, дружище.

— Что же в нем такого особенного? — с сомнением протянул Фарер.

— Я придумал новую краску для тканей. Голубую, как твои глаза, — бросив на него взгляд, сказал Мирог, и Умек шлепнул его по голой ягодице своим крепким хвостом. Мирог вздрогнул, но улыбаться не перестал. — Конечно, это платье не для походов или охоты, оно парадное. На ворожейские ритуалы и всякое такое... Да где ж оно... Во-о-от!

Из кипы платьев, что были разложены, казалось, везде в доме этой парочки барсов, Мирог достал его. Голубое платье. Невероятно красивое, аккуратное — и, как понимал Фарер, ужасно дорогое.

— Я не... я не могу его взять просто так, — наконец смог проронить он после долгого молчания.

Мирог впихнул ему платье в руки и отвернулся.

— Ничего не знаю!

Он даже не заметил, как случайно задел Фарера толстым хвостом — проехался по ногам, и Фарер чуть не упал на пол, до того сильным был удар. Да, это были не волчьи хвостики — короткие, кажущиеся крепкими, они не шли ни в какое сравнение с хвостами барсов.

Да и слава Матерям за это. Барсы жили в горах, а в лесах, доме Фарера, он бы в таком хвосте запутался насмерть.

Платье пришлось взять. Фарер подумал, что, возможно, сможет надеть его на последнюю ночь, когда все будут пить последние из ворожейских зелий — ну, или не пить, уж как какой муш решит. Им же детей вынашивать, значит, и последнее слово за ними — так было заведено во всех известных Фареру племенах.

<div align=”center”>*</div>

Уже по запаху трав, что ясно стоял над тропинкой в поселение мушей, Фарер понял, что Йаль вернулся. Из всех ворожейских обязанностей и даров именно в целительстве он был хорош, как никто другой, потому и носил с собой травы, грибы, ягоды. Его походная котомка, похоже, только из них и состояла.

Впрочем, когда Фарер — под пристальными взглядами мушей с улицы, которые не ожидали увидеть в своем поселении мужа, — проскользнул в дверь дома, где должен был жить Акель, он понял, что Йаль озаботился не только своими интересами.

В доме отчетливо пахло жареной дичью, куропатками, если точнее. Сидящие за столом Йаль, Акель и Йоган уминали их за доброе слово, а когда увидели Фарера — предложили кусок и ему.

Фарер был голодный, так что не отказался.

— Ты поймал? — беря жареную ножку у Йогана, спросил он у Йаля, и тот, не отрывая от Фарера кроваво-красных глаз, кивнул.

— Да. Поставил ловушки.

«Ловушки».

Фарер никогда ими не пользовался, но знал, что они могут быть крайне полезны. С телосложением ворожеев, с их хилостью в сравнении с мужами и мушами, ловушки и правда были наилучшим способом охоты. У Йаля, от рождения белого, как зимний снег, так и вовсе иного выхода не было: среди деревьев, листьев и травы ему было не скрыться ну никак.

И потому Фареру была немного неприятна мысль, что даже Йаль сегодня озаботился сытным ужином, в то время как Фарер думал доедать коренья из своей походной котомки.

Было что-то в этом — в том, что ворожеи, несмотря на свою природную слабость, все равно легко побеждали мужей и мушей. «Возможно», — промелькнуло в мыслях Фарера, — «возможно, если бы ворожеи могли зачать детей, мужи и муши стали бы им не нужны».

И тогда бы — Фарер был уверен, — ворожеи легко бы избавились и от сильных, но порой жестоких мужей и нежных, но слишком плодовитых мушей. Как же умно распорядились Матери, что хранили племена, не дав ворожеям дара продолжить свой род!..

Он вновь посмотрел на Йаля, встретился взглядом с алыми глазами.

— Ты хорошо добрался?

— Да, спасибо, — ответил ему незамедлительно Йаль, а потом, догрызя косточку и положив ее на стол, потянулся. Прогнулся в спине, спустил хвост, более пышный, чем у мужей и мушей, меж ножками стула, и широко зевнул, показав розовый язык.

Йаль был красив, а еще — казался на редкость невинным. Возможно, из-за своего болезненного окраса, возможно, из-за своих повадок. Но Фарер знал, что это не так: ум Йаля был куда более зрелым, чем могло показаться со стороны. А вот сердце, душа еще были мальчишечьими — бедный, бедный Йаль.

— Спасибо за трапезу, — коротко ответил Фарер.

Каким бы иным ни был Йаль, что бы странное ни происходило у него на уме, Фарер все равно глубоко уважал его — за знания и за то, что Йаль, Йаль больше всех помогал Акелю с его... душевной болью.

Сейчас, за столом, Акель был без маски. Но кроме соплеменников с ним сидел и Йоган, сын медведицы, и это было чудо. Фарер знал, что убедить Акеля кому-то открыться мог Йаль, и только Йаль. А это означало, что Йаль и Йоган поладили.

Это было хорошо.

Даже не так: это было очень хорошо, ведь еще за месяцы до сборов на летний гон Йаль сказал Фареру, что Акелю может помочь один из медведей, какой-нибудь умелый ворожей. Не уточнил, как именно — видимо, не ума Фарера это было дело, — но ему не было причин врать. Фарер тогда, конечно, сказал ему, что знает одного хорошего сына медведицы. Знал, что Йоган не откажет в помощи. Никогда.

Звезды удивительно удобно сошлись для них всех, и это было чудом.

— Пока мы тебя ждали, — начал Йоган, — обсудили кое-что.

— Да, — тихо произнес Акель, и ножки его стула скрипнули. Он пододвинулся чуть ближе к Фареру: наверное, еще не свыкся с присутствием Йогана. Муши часто подсознательно тянулись к мужам, которые могли их защитить, и Фареру действительно было приятно, что он смог стать таким вот защитником для Акеля.

Детей заводить ему самому было поздно, искать своего муша — тоже, хоть Фарер и не исключал, что однажды сможет встретить родственную душу. А до тех пор считал правильным оставаться с Ольхом и Акелем, которым нужна была хоть какая-то опора.

Это казалось Фареру хорошим поступком. Остальным в его племени — тоже.

— Я... я приму участие в летнем гоне, — продолжил Акель, вырывая Фарера из водоворота мыслей, и тот смерил его внимательным взглядом. — Мне... — Он робко вздохнул, а потом обнял себя тонкими руками, даже, кажется, чуть покраснел. Лицо его оттого красивее не стало, но, в конце концов, даже изуродованный Акель оставался мушем. Искренним. Чувственным. — Мне и самому интересно, каково это. Не хочу прожить жизнь, не попробовав, как некоторые. Я имею в виду, — он нервно забегал глазами по лицу Фарера, будто ища поддержки, и тот едва заметно склонил голову, прислушиваясь, — если бы это не имело смысла, традиции бы давно не стало, как и самого праздника, верно?..

— Твоя правда, — согласился с ним Йоган, и голос его прозвучал, как всегда, мягко. — Род можно продолжить и без зелий и отваров, что мы, ворожеи, вам даем на летнем гоне. Но это будет не так...

Он замолк на миг, а потом провел пальцем по дощатой столешнице.

Фарер подхватил:

— Приятно.

— Да, именно. Но в последнюю ночь гона ты всегда сможешь отказаться от бремени, если оно в тебе... зародится, — подал голос Йаль. Он сидел ровно, будто проглотил жердь; кажется, эта тема была ему не слишком приятна. — В конце концов, это еще и праздник нашей... вашей, мушей и мужей, природы.

— Знаю, — кивнул Акель, по привычке кладя ладонь на лицо так, чтобы скрыть шрам, ну, или хотя бы малую его часть. — Но я все равно боюсь, что меня никто не выберет.

Последнее он добавил быстро, вцепился пальцами в край стула между своими коленями и опустил глаза. Уши его поникли; Фареру сразу захотелось схватить его за загривок — пусть сейчас, в человеческой форме, его у Йаля и не было, — и утащить его в какое-нибудь тайное место, чтобы защитить от всех невзгод.

— Лицо мое никуда не спрятать, — тихо закончил Акель.

— Глупости это. Поверь, отвары, настойки и зелья свое дело сделают, — качнул головой Йоган. — Да и... Фарер, будь добр.

Фарер вздохнул.

Он помнил Акеля волчонком, но теперь он стал молодым волком, и его присутствие здесь, рядом с Фарером накануне летнего гона, лишь подтверждало это. Акель был уже взрослым.

— Ты просто пока... не понимаешь. Это такое влечение, что лицо муша волнует мужей куда меньше, нежели желание просто удовлетворить себя и его. — Он мягко коснулся холодной руки Акеля, и кончики ушей у того вздрогнули. — Конечно, мы будем говорить, общаться, а если кто-то придется тебе не по душе — ты всегда сможешь его отвергнуть.

— Если что-то пойдет не так и кто-то возьмет тебя силой, поверь, просто так это для него не пройдет. Просто скажи мне, — чуть хищно оскалился Йаль, и глаза его неприятно сверкнули.

Неприятно для Фарера, конечно. Акель ему улыбнулся.

Йаль был его лучшим другом с детства, они росли вместе. Йаль был с ним на первой охоте, когда-то они даже потерялись в лесу вместе, и именно Йаль вывел их к деревне; поэтому, наверное, Акель так доверял ему. Во всем.

Правила говорили, что муш о насилии должен сообщить ворожею, а если до них далеко — ближайшим мужам и мушам, и тогда обидчику не поздоровится. Фареру даже думать об этом было страшно: когда он был молод, около тридцати лун, один лисий муж надругался над мушем, который не хотел его принимать. Ворожеи его не только выследили, но и залили ему в глотку что-то, отчего провинившийся, как говорят, навсегда потерял возможность не только иметь детей, но и совокупляться.

Фарер считал, что это было справедливым наказанием. Особенно учитывая, что солгать муши не смогли бы: запах всех мужей, которые брали их на летнем гоне, держался достаточно долго, чтобы обвинения можно было подтвердить.

Если бы Фарер узнал, что кто-то причинил боль Акелю — телесную или духовную, — он бы порвал его на части, как когда-то поступил с его отцом-мужем. Поэтому, наверное, Акелю и правда стоило обратиться сначала к Йалю.

Хотя кто знает, что сделал бы Йаль, но лишение мужественности, принятое ворожеями, могло бы показаться обидчику Акеля меньшей из бед. Зная Йаля, Фарер бы подумал в первую очередь о волчьих ягодах.

Не просто так у Йаля были кроваво-красные глаза, не просто так.

Фарер глубоко вдохнул, чувствуя, как воздух распирает его грудь изнутри, и вновь посмотрел на Акеля. Тот глядел на него, не отрывая взгляда.

— Поверь, тебе понравится, — шевельнув ушами, продолжил Фарер. — А после того, как встанет солнце... Мужи остаются в связи с мушами, которые принимали их, еще ненадолго — не физической, но душевной.

«Потому многие и не хотят принимать участие в летнем гоне», — мысленно дополнил он.

— И они заинтересуются тем, что в твоей голове, а не на лице. Тело — лишь оболочка души, и после праздника тела всем мужам и мушам хочется праздника мыслей, — закончил он.

«Путано вышло», — подумал он, но вслух решил ничего не добавлять. И так много нового было для Акеля, хотя большую часть он уже должен был знать и так.

Племенные ворожеи не пускают никого на летний гон, ничего заранее не объяснив. Даже Фареру лето от лета снова и снова мозги полоскали.

— Надеюсь, что так оно и есть. И наши ворожеи не ошиблись, что это может помочь мне, — тихо сказал Акель, а потом осторожно обнял себя тонкой рукой. Смял ткань платья, от которого так и не избавился; сказать по правде, Фарер единственный за столом оказался без одежды. Это было совершенно допустимо здесь и сейчас, но все же казалось немного обескураживающим.

— Я не мог не заметить, — осторожно продолжил мысль Фарер вслух, — что ты так и не разделся. Ворожеи на летнем гоне не избавляются от одежды, потому что не принимают непосредственного участия, но тебе придется это сделать. Муши там, снаружи, — он показал на окно, — оголяются именно для того, чтобы перед праздником не встать столбом от смущения.

Акель бросил взгляд на Йаля и Йогана; те поправили вороты своих платьев.

— После того, как ты выпьешь отвар, тебе придется бежать, — добавил Йоган. Кажется, он тоже думал об этом.

— Быстро, поверь уж, — дополнил Фарер. Краем глаза он заметил, как Йаль недовольно повел носом; хорошо, что от внимания Акеля подобное ускользало. — В этом вся забава.

— А бежать и так будет непросто, — подал голос Йаль. — И... наверное, тебе и правда стоит избавиться от смущения именно сейчас. Не сегодня, так завтра-послезавтра...

— Сегодня, — вздрогнув, вдруг резко и громко оборвал его Акель. Кончики ушей его немного покраснели, и он поджал губы, замолкая. С минуту помолчал, а потом неловко, будто извиняясь, посмотрел на Йаля и спросил:

— Вы... можете уйти?

Йаль сглотнул. Медленно повернулся к Акелю, но взгляд его был устремлен на Фарера — пронизывающий, внимательный.

— Я?

— Вы... оба. Я хочу поговорить об этом только с Фарером.

На Йогана Акель даже не посмотрел, но тот просто кивнул и мягко согласился:

— Конечно. Фарер, друг мой, — он оперся руками на стол, вставая, — если мы не пересечемся, я надеюсь, ты ко мне заглянешь после.

— Буду рад, — кивнул тот.

— Нам как раз есть, что обсудить с Йалем. Да? — обратился уже к Йалю Йоган. Скрипнул стулом; встал, обошел стол и положил ладони на плечи Йаля. Йаль дернулся от этого прикосновения, не все-таки подчинился и, явно нехотя, покинул домишко вместе с Йоганом.

Молча. На прощание лишь бросил полный тоски взгляд на Акель да махнул пушистым белым хвостом, беря Йогана под руку.

Фарер и Акель остались в комнате одни.