Глава 5. Просто сделай это (2/2)

Но никто не ломился к ней, и даже никаких посторонних звуков, которые может издавать в меру старый, обжитой дом, не было слышно. Эгемены спали и наверняка видели прекрасные, цветные сны.

В шесть утра хмурая, но относительно проснувшаяся, она заняла ванную комнату, а на выходе из неё обнаружила заспанную, растрёпанную Чичек. Хазан хотела молча пройти мимо, но девчонка ловко загородила дорогу плечом.

— А «доброе утро»? — насмешливо поинтересовалась она.

Хазан, не церемонясь, отпихнула Чичек да так, что та чуть в стену не впечаталась.

— Доброе утро, — хмыкнула Хазан.

Нет, стелиться под зарвавшуюся соплюху она не собиралась, так ни информации не добудешь, ни уважения. А вот дать поварихиной дочке отпор в расчёте на то, что та перестанет загоняться, и они смогут нормально поговорить, стоило.

Хаджер уже была на ногах — готовила для прислуги чай, бутерброды и яичницу. К сервировке завтрака для господ Хазан не допустили, едва только все члены семьи спустились вниз, Салиха отправила её смахивать пыль в библиотеку — подальше от посторонних глаз.

— Старая кочерга, — бубнила Хазан, рьяно орудуя пипидастром по корешкам толстенных книг.

— А что, были другие планы на это утро?

От испуга она подскочила, пытаясь угомонить бешено колотящееся сердце. В дверях стоял, едва заметно улыбаясь, Ягыз Эгемен. Тёмно-синий костюм, удивительно красиво оттенявший его причудливый цвет глаз, был выглажен самым тщательным образом — стрелочка к стрелочке. Наверняка Атийе постаралась.

— Это у вас хобби такое? Подкрадываться или врываться…

— Нет, отец отправил меня за документами.

Хазан нервно одёрнула юбку, что конечно же не укрылось от его внимательного взгляда.

— Продолжай, я не собираюсь тебя задерживать, только найду нужную папку и уйду.

Она ухмыльнулась. Что, нравится смотреть, как другие работают? Мысленно показав ему язык, Хазан отвернулась и продолжила своё увлекательное занятие. За спиной послышался шорох, хлопки ящиками, невнятное бормотание. Напряжение не отпускало Хазан. Она понимала, что ни к кому из Эгеменов нельзя поворачиваться спиной, ни в прямом, ни в переносном смысле, поэтому косила правым глазом через плечо, пытаясь понять, чем там занимается господин Ягыз. И конечно же не заметила, как пипидастр зацепил фарфорового слоника, стоявшего на книжной полке. Слоник ухнул вниз вместе с сердцем Хазан, которое от ужаса сжалось в комочек и устремилось в пятки. И когда широкая ладонь подхватила слоника, Хазан показалось, что вместе с безделушкой от неминуемой гибели было спасено и оно.

Она упёрлась спиной в широкую грудь Ягыза, мелко подрагивающие ноги почти не держали. Должно быть, он почувствовал эту дрожь.

— Не стоит так переживать, это всего лишь статуэтка. Однако в следующий раз нужно быть более осмотрительной, в библиотеке хранятся исключительно дорогие отцу вещи.

Прижавшись к ней ещё больше, Ягыз потянулся и поставил слоника на место, и только тогда Хазан смогла перевести дух. Почему, почему, почему братья Эгемен то и дело норовили к ней прикоснуться? Она попыталась взять себя в руки, игнорируя электричество от его близости, прошившее её тело с головы до ног.

— Спасибо… господин Ягыз.

Он вновь изобразил кривую ухмылку, что бы она ни означала на его языке («не стоит благодарности»? «ты — рассеянная клуша»? «что, попала под моё тёмное обаяние»?), молча взял со стола папку с документами и вышел из библиотеки. Хазан шумно выдохнула, её трясло как в лихорадке, даже плечи ходили ходуном.

— Я справлюсь, я справлюсь, — шептала она, устремив стеклянный взгляд перед собой. — Ради сестры, ради себя самой. Я справлюсь.

После завтрака особняк Эгеменов резко опустел: господин Хазым в сопровождении двух старших сыновей отбыл в офис, а господин Синан отправился по своим не менее важным делам. Госпожа Севинч, проводив мужа, уединилась в комнате, а госпожа Ясемин из неё даже не выходила, досматривая самый сладкий десятый сон. И по-прежнему Хазан не заметила никаких следов пребывания в особняке единственной дочери Эгеменов. Возможно, Селин в отъезде?

После уборки в кабинете Атийе взяла Хазан с собой в комнату Синана, чтобы продемонстрировать, как правильно следует заправлять постель господ.

— Почему не на примере постели господина Ягыза? — осторожно поинтересовалась Хазан, боясь, как бы её не поняли неправильно.

— Ты что! — округлила глаза Атийе. — Господин Ягыз всегда сам заправляет свою постель, и до отъезда, и тем более после! А с тех пор, как вернулся, он даже не позволяет служанкам входить в его спальню, чтобы прибраться. Объявил Салихе, что будет её заранее предупреждать, когда можно, а без разрешения — ни-ни!

Вот те на, господин Ягыз! Что же такого ценного было в той комнате, что заставляло его прятать от посторонних глаз? Наверняка ещё и дверь запирает на ключ, вредный сыч!

— …а потом вот так подворачиваешь покрывало два раза… Хазан, ты вообще слушаешь?

— Прости, — очнулась от размышлений о сыче Хазан, — наверное, не выспалась, какая-то я сегодня рассеянная.

— Ничего, должно пройти какое-то время, чтобы ты привыкла. Я понимаю.

Хазан первая услышала шаги в коридоре и подала глазами знак, чтобы Атийе замолчала. В комнату вошла Салиха.

— Закончили? Атийе, ты нужна мне на кухне. А ты, Хазан, займись дорожкой в коридоре, у тебя полчаса. После я покажу тебе, как разбирать грязную одежду для стирки.

Управляющая и Атийе вышли, а Хазан окинула беглым взглядом спальню Синана. Ничего необычного обстановка в комнате в себе не таила: то тут, то там были разбросаны одежда, техника, журналы. Балованный отпрыск богатенькой семейки не напрягал себя хоть каким-нибудь поддержанием чистоты и порядка. Наверняка, горничные тратили не один час в день, чтобы разгрести этот гадюшник.

На центральной стене спальни в дорогой позолоченной раме висел портрет Синана, выполненный красками. Художник или художница умело передали местами едва уловимое, а местами весьма явственно проступающее в чертах его лица самодовольство. Хазан отвела взгляд от пустых тёмно-карих глаз на портрете, быстро открыла первый ящик комода и поморщилась — там лежало нижнее бельё. Нет, так с наскока копаться в чужих вещах будет большой ошибкой. Она вернётся сюда чуть попозже, в более подходящее время, когда почувствует, что ажиотаж вокруг новенькой немного спадает.

Хазан спустилась вниз, достала пылесос и поднялась с ним обратно на второй этаж, где вездесущая Салиха уже поучала Чичек занудным тоном.

— Ты не можешь говорить мне, что тебе нравится делать, а что нет. Хазан, дай сюда пылесос. Эту работу выполнит Чичек, а ты пойдёшь со мной.

Девчонка с силой выдернула у Хазан из рук чудо техники, бесшумное и беспроводное, стоившее — по самым скромным прикидкам — не меньше тысячи долларов. Управляющая нахмурилась, но замечания не сделала, а сама подошла к лестнице и поставила ногу на первую ступень, ведущую вверх. У Хазан перехватило дыхание: Салиха вела её на мансардный этаж, где находилась комната господина Ягыза.

«Успокойся, дурочка, — увещевала она себя, пока они поднимались по лестнице, — там наверняка не только его комната, но и другие помещения. Атийе же сказала, что ни у кого нет доступа туда, не поведёт же госпожа Салиха сразу нового человека в спальню такого вредного сыча!».

— Надеюсь, ты не настолько брезглива, как это юное дарование? — спросила Салиха, обернувшись к Хазан.

— Что? — переспросила та, собираясь с мыслями. — Нет. Вовсе, нет.

— Её мать обещала, что Чичек возьмет себя в руки, но что-то пошло не так. Вот сейчас отказалась разбирать одежду для стирки. Мы все терпим её хамство только ради родителей, будет жаль прощаться с Хаджер и Яшаром, они много лет преданно служили этой семье. Но наше терпение не безгранично.

Хазан обеспокоенно покивала. Неужели госпожа Салиха настолько прониклась к новенькой, что делится с ней внутренними проблемами прислуги? Или это часть какого-то хитрого плана, призванного втянуть её в интриги между поварихой и дерзкой девчонкой?

На последнем этаже, как она и предполагала, было несколько дверей, одна из которых была приоткрыта и вела в узкую каморку без окон.

— Нам сюда, — указала на открытую дверь Салиха.

Единственная лампочка под потолком каморки освещала несколько корзин для белья: одну большую, накрытую плетёной крышкой, и три другие, поменьше и пониже, с ручками.

— Сегодня день стирки одежды господина Ягыза. Вещи из большой корзины необходимо отсортировать: сюда складываешь белые хлопковые вещи, футболки, нижнее бельё и всё такое, сюда одежду светлых оттенков, а сюда — тёмных. Потом всё это отнесёшь в прачечную, и Атийе покажет тебе, как пользоваться стиральной и сушильной машинками. Перчатки хранятся там, в ящике. Поняла?

— Да, госпожа Салиха, — Хазан и саму напугала глухость её голоса, и она демонстративно прочистила якобы пересохшее горло.

Управляющая бросила на неё быстрый недоброжелательный взгляд и удалилась, оставив новенькую горничную наедине с кучей грязного белья.

Хазан отнюдь не считала себя брезгливой, в её жизни были небогатое детство и отрочество на грани бедности, когда приходилось буквально выживать, кем только не подрабатывая: и посудомойкой, и сиделкой, и уборщицей в больнице… Но сейчас, при виде вороха одежды, принадлежащей абсолютно чужому, незнакомому мужчине, пахнущей им, едва ли не хранящей тепло его тела, Хазан почувствовала в горле тяжёлый удушающий ком. На глаза навернулись невольные слёзы. Она надела перчатки, тяжело опустилась на колени перед корзиной и занесла дрожащую ладонь над скомканной рубашкой.

— Просто сделай это, — шептала она. — Сделай, умоляю.

Хазан одёрнула руку, но усилием воли заставила себя прикоснуться к рубашке и переложить её. Далее лежали трусы. Самые обычные мужские трусы. Слёзы уже вовсю застилали ей взор, стекали по щекам. Зажмурившись, Хазан взяла трусы и швырнула их в маленькую корзинку. Туда же полетели носки, затем ещё одни. Хазан с трудом сдерживала рыдания — такой униженной она себя не чувствовала никогда в жизни.

— Просто сделай… — продолжала шептать Хазан, давясь всхлипами.

Ей казалось, что её ладони под тонкой резиной горят, словно намазанные жгучим перцем. Разобрав бельё, она стремглав ринулась в ванную комнату, где долго тёрла кожу с мылом, пытаясь смыть с неё воображаемую грязь.