Глава 1. Магическая лаборатория. (1/2)
Над Долиной медленно поднималось солнце.
Мозаика крыш Долины растекалась вдаль и вширь и доходила почти до стены гор, за которыми виднелся клочок моря. Издали море казалось спокойным. Чуть левее и дальше, за кудрявой полосой леса стояли призрачные башни величественного города Далагонда. Над Долиной уже мелькали искры первых воздушных электричек, клочок моря укрывала лёгкая дымка, а сверкающие горные вершины вдалеке плакали серебряными водопадами.
Неторопливо и плавно по небу плыли планеты, похожие на призрачные миражи. Однотонные и цветные, с кольцами и без. Иногда они отдалялись и становились похожими на звёзды, иногда приближались так, что заслоняли небо, и солнце смотрело сквозь них, превращаясь в размытый круг. Впрочем, планеты и были миражами — призраками параллельных миров. Иногда их закрывали тучи, а когда шёл дождь, небо окрашивалось в разные цвета. Иногда они исчезали совсем, и небо становилось чистым.
Меж планет шустро сновали крылатые существа с длинными щупальцами, похожие на пушистых осьминогов. Малусты — путешественники между мирами. Они никогда не спускались до земель Тэо, но иногда попадались в расставленные для них сети. Малуста можно было уговорить открыть портал в другой мир.
Сейчас на небе виднелось все две планеты. Одна была серой, покрытой кратерами, вторая — пятнистая с широким горизонтальным кольцом. Они висели, слегка закрывая друг друга, а одинокий жёлтый Малуст сновал в облаках, пытаясь отыскать портал.
Во главе Долины на небольшом холме стоял двухэтажный коттедж, с трёх сторон обнимаемый садом. Резные перила балкончиков обнимали вьюны, из кирпичной трубы шёл сизый дымок, а на золотистых стенах утреннее солнце играла с тенями листьев. Возле крыльца устроились уютные и густые кусты. За ними прятались подвальные окна, почти вросшие в землю. Тайны их комнат скрывали плотные шторы.
— Нельзя побыстрее?
— Это не корсет, а орудие пыток.
— Не вы ли говорили, что корсет прелестно подчёркивает мои формы?
— Отсутствие корсета подчеркивает их сильнее.
— Вы развратник, Раймон.
Алхимик выплюнул завязку корсета и принялся развязывать следующую, поддел пальцем, вгрызся, тут же принося незаметно отплёвываться от мелких ниток.
— Я повышу вам жалование, если вы обещаете больше не носить корсетов.
Молодая женщина сверкнула зелёным взглядом и улыбнулась.
Голубоватые факелы рассеянно освещали магическую лабораторию. Их любопытные огни озирались, слыша голоса, но не видят тех, кто говорит. В какой-то момент неловкая суета и шёпот прервались, и теперь пламя факелов стояло на страже влюблённых. Их нежность пряталась в темноте, рисуя на стенах тенями изгибы плеч, рук и тел. Любовный танец продолжался бы до тех, пор, пока обоим не стало бы горячо, но внезапно взревевшая сигнализация спугнула любовь, как ветер бабочку.
Неожиданный препротивнейший звук заставил женщину взвизгнуть. Её визг был пронзительнее сигнализации. Алхимик выругался и захихикал. Сигнализация взревела до пика и стала стихать. Затем взвыла снова. В лаборатории само собой зажглось дополнительное освещение, и выгнало темноту из углов вместе с духами, что там обитали.
Неловко прикрываясь одеждами, влюблённые по очереди высунулись из-за дивана, до которого так и не успели добраться. Молодая женщина стыдливо одевалась, словно впервые предстала перед возлюбленным обнажённой. Её щёки и пухлые плечи были розовые, как сок земляники. Алхимик шарил по полу в поисках очков. К его растрёпанным длинным волосам прицепилась завязка корсета.
Сигнализация вновь завопила. Женщина принялась испуганно причитать, и алхимик сказал спокойным, уверенным тоном, придушив её страх на корню:
— Сбоит.
— Сбоит? — испуганно переспросила она.
— Так уже было. Выключу.
Она выдохнула, принялась завязывать фартук, затем стала оправлять себя.
— До вечера, Раймон.
— Да.
Он обернулся, но вместо его глаз она увидела свои отражения в стёклах его очков.
***</p> Наскоро заплетая косу, алхимик нёсся по лестнице на второй этаж.
Сцинадпсусы, оплётшие коридоры, пытались ухватить его стеблями, вздрагивали от сквозняка и безответно сникали, обделённые его вниманием. Их не беспокоила ни сигнализация, ни трубки, тянущиеся от носа алхимика и исчезающие где-то под складками длинных одежд. Они шелестели о своём, о лиственном, и ждали утреннего полива. Алхимик остановился возле рунической таблицы на стене, и свободная ряса, развивающаяся при ходьбе, теперь свисала с его фигуры строгими прямыми складками.
Алхимик начал собирать из рун пароль. Сцинадпсусы цеплялись за его рукава. Сигнализация смолкла, и настала мёртвая тишина. Алхимик выдохнул и прижался лбом к дверце шкафчика. Очки сползли на кончик носа, из растрёпанной причёски выбилось несколько пепельно-русых прядей.
Он был высок, худощав и приятен лицом. В его внешности было что-то аристократическое, даже немного чопорное. Строгость его лицу придавали прямые брови, прямой нос и оправа тонких прямоугольных очков, что словно намеренно были сконструированы для взгляда поверх стёкол. Рясу украшал серебристый узор, который виднелся лишь при преломлении света.
Алхимик был ещё молод, однако кожа вокруг его глаз и губ была зацелованы хитрыми морщинками, которые появляются у людей, что часто улыбаются. Он задыхался от бега, словно пробежал не один лестничный пролёт, но его это не особо тревожило. Тревожила его едва приоткрытая дверь в конце коридора. Он направился к ней спокойным, неторопливым шагом.
Алхимика звали Раймон Манриоль, и он был самым известным алхимиком мира Тэо.
Раймон прислушался к тишине, царствующей по ту сторону двери, глянул в проём, затем громко оповестил о своём прибытии стуком, вошёл в комнату и остановился на пороге.
По комнате гулял сквозняк, белая штора трепетала на ветру как оборванный парус. На заправленной кровати лежали принесённые ветром листья, а на стене спал крупный ночной мотылёк. Дверь в ванную оказалась приоткрыта. Раймон постучал, заглянул, но не увидел ничего, кроме идеальной, нет, педантичной чистоты. Ванная сверкала до рези в глазах. Раймон принялся тереть глаза, осторожно просунув пальцы под очки, и неуклюже вернулся в комнату. В комнате стоял запах свежевыстиранного постельного белья и трав, что висели сухими букетами на дощатых стенах.
Позади послышался шорох, Раймон обернулся. Тёмная тень проскользнула за его спиной.
— Где ты был в такую рань?
Раймон прислонился боком к дверному косяку ванной комнаты. Тонкие очки, внимательный, чуть прохладный взгляд… он молча смотрел, как юноша снимает плащ, оправляет складочки, собирает соринки и бережно вешает в шкаф. Убрав плащ и оставшись в одной простой, не расшитой ничем рясе, юноша повернулся к отцу. Выглядел он озадачено, и Раймон глянув на собственное отражение в зеркале на дверцы шкафа, пригладил растрёпанную причёску.
— Тут сирена ревела… вдруг ты тут помирать со страху собрался?.. — Раймон помолчал. — Живой, уже хорошо. Так где ты был?
Габриэль взглянул на часы, что висели над дверью. И тут же взгляд скользнул на отца, что стоял щурясь от солнца и ждал объяснений. Из его нагрудного кармана виднелась скрепка с глиняной мартышкой. Увидев её, Габриэль улыбнулся.
— Всё ещё жду объяснений.
Раймон старался выглядеть строго. Строгости перечила мартышка. И эта потрёпанная косица. Габриэль шагнул к отцу, остановился напротив его лица так, что Раймон увидел в его глазах свои отражения, встал на носочки и дотронулся до его носа кончиком своего — такой особый жест, что допускался только между очень близкими людьми. Их улыбки стали тёплыми и зеркальными.
— Гулял.
— Затворник вышел из дома! — Раймон разахался, заулыбался, засветился, словно его осыпали волшебной пыльцой. — Под настоящее небо! Сам! Шёл по тропинке вместе с другими людьми. По настоящей улице!.. Среди настоящих людей! — он хлопнул Габриэля по спине так, что ещё бы чуть-чуть, и ему пришлось бы вправлять позвоночник. — Я горжусь тобой. Правда. Ты вышел на прогулку по собственной воле или тебя всё-таки вытащили насильно? — Раймон игриво сощурился. — Кто это был? Я зацелую его руки.
В его очках мелькнул блик пролетевшей за окном воздушной электрички — так назывались вагоны на подвесных монорельсах. Этот блик переключил его веселье на задумчивость.
— Система обнаружения сбоит. В доме с утра паника. Тина думала, пробрались твари....
В повисшей тишине раздалось хлопанье крыльев проснувшегося мотылька. Габриэль взял отца за руку и подвёл к стулу.
— Позволь, я заплету тебе косу, не должно представать перед подчинёнными в таком виде, — юноша был серьёзен, и искры, что резвились в глазах алхимика, не передавались ему, как всем, с кем Раймон разговаривал.
Лицо Габриэля ничего не выражало, взгляд сосредоточился на пепельно-русых волосах, что были чуть подёрнуты волнами косицы. Их редкая, очень редкая седина, отливала брызгами серебра. Туго и бережно Габриэль плёл «колосок», его руки были нежны, словно всё тепло он передал в них, опустошив и мимику, и сердце. Волосы мягко перетекали из ладони в ладонь. Со стороны казалось, его руки не просто плетут косу, а гладят, утешают и разговаривают.
Они оба молчали.
Раймон соскочил со стула, едва Габриэль закончил.
— Спускайся в лабораторию, затворник. Поможешь заправить свето-шумо… м-м… — он помолчал, пытаясь выговорить, потом весело отмахнулся. — «Шумелки». Да, «шумелки». Пошли.
Он круто развернулся, косица взлетела и хлестнула Габриэля по носу. Габриэль расчихался. Когда он перестал чихать, отца в комнате уже не было.
Факела ещё горели, резные держатели в форме драконовых лап поблёскивали красными камнями, которые заменяли им когти. Из полукруглых окон по правую сторону коридора лилось солнце, растягивалось длинными лучами на узорных коврах. Солнце пряталось от Габриэля, а фиолетовый свет факелов целовал его щёки отсветами.
С Габриэлем здоровались слуги — безликие тени, безвозрастные и безхарактерные, существующие в посудно-уборочном измерении, в жизнь которого Габриэль не вникал и вникать не собирался. Они носили длинные чёрные платья и короткие стрижки, Габриэль не отличал мужчин от женщин, и молча проходил мимо, игнорируя их поклоны. Он хорошо знал только одну — Тину, полноватую молодую женщину с приятным румяным лицом и крупными кудрями, подобранными светлой косынкой.
— Совсем бледненький! — увидев Габриэля, стала причитать она. — Не заболел? Небось, у открытого окна всю ночь… Время Рассвета раннее, ничего не прогрелось, — её весёлый голос звенел громче сигнализации. После него звенело в голове.
Габриэль снова ей улыбнулся, сложил руки в замок на груди, кивнул, и пошёл дальше.
В лаборатории царил полумрак, и едва уловимый химический запах тревожил горло. Габриэль ненавидел его. Этот запах съел лёгкие его отца, а Габриэля дразнил, заставляя чихать и кашлять.
Потолок в лаборатории казался ниже, а дневной свет редко захаживал в гости — плотные тяжёлые шторы стояли на страже, и только хитрые тонкие лучики дрожали на полках с мензурками и склянками, наполненными таинственным содержимым. Лаборатория освещалась факелами, зажатыми драконьими лапами подставок. Источая фиолетово-малиновый свет, они вспыхивали и гасли от хлопков в ладоши. На длинных столах, что стояли почти по всему периметру лаборатории и посередине неё, располагались причудливые конструкции из колб и стеклянных трубок, измерительных приборов и горелок. Стеллажи с книгами таинственно молчали в тёмном углу — угрюмые хранители тайн бытия, в детстве Габриэль боялся их, думая, что они живые, потому что отец однажды прочитал ему сказку о шкафе, который ест непослушных детей. Габриэль тогда не понимал разницы между стеллажом и шкафом, и поэтому боялся и тех, и других.
Отец стоял возле стола над хитрым сооружением из труб, колб и газовых горелок. За узкими стёклами очков щурились внимательные глаза. Серые, как замёрзшие озёра.
— Принеси шерсть Малуста, — не глядя, распорядился он.
Габриэль подошёл к резной витрине, отразился в ней, открыл стеклянную дверцу. Не отвлекаясь на красивые шкатулки, маленькие книжки, перья, камни и баночки с веществами, взял замшевый мешочек.
Интересно, как добывают их шерсть? Спрашивают разрешения или просто ловят за мохнатые щупальца и начинают их брить? Что если Малусты и сами не против, наоборот, им жарко быть такими пушистыми?..
Габриэль взял щепотку шерсти и принялся засыпать в котелок, меж тем взгляд его приковался к трубкам, что тянулись от носа Раймона и прятались под одеждой. Габриэль уже не помнил, как выглядит отец без этих трубок, но помнил ужас, который испытал, когда впервые увидел отца с ними. Как потом сидел на полу перед дверями лаборатории, не пуская туда отца, и на их крики сбежался весь дом. Как потом украл и выбросил ключ от лаборатории (но у Раймона нашёлся запасной). Потом Габриэль зачем-то ушёл из дома, словно его молчаливый протест мог остановить деятельность одного из знаменитейших алхимиков мира Тэо.
Габриэль вздохнул. Все воспоминания слились в тонкие, почти незаметные трубки, что ускользали в глубины памяти, как под воротник рясы.