Пролог. Просьба Габриэля. (1/2)
Звук шагов безответно таял в многоголосье молитвенного песнопения.
Мальчик с благочестиво опущенной головой шёл по коридору храма. Он был похож на волшебника. Тёмные одежды целиком скрывали фигуру. Он шёл, видя под ногами мраморные плиты, и не замечал окружающей роскоши — высоких колонн с резными капителями, золотых рун, сверкающих под сводами вогнутого потолка, бархатных занавесей, что отсвечивали при любом преломлении, и изысканных перил — их обвивали змеи, сотворённые рукой искусного мастера. Их гибкость предавали твёрдому материалу удивительное изящество. Всякий, кто поднимался по лестнице, обязательно прикасался к перилам рукой, чтобы убедиться, что змеи не живые. Волшебник прошёл мимо змей и даже не поднял головы.
Он следовал привычному маршруту и остановился напротив высокой двери. Белой, большой и тяжёлой. Из широкого рукава вынырнула тонкая бледная рука, юноша дважды постучал, таким образом предупредив о своём прибытии. Он вошёл под купол высокого потолка — в просторную залу. Её освещало фиолетовое пламя факелов, что стояли в декоративных настенных держателях в виде цветущих кустов. Полукругом залу обступали трибуны, за которыми сидели жрецы. У их ног на ступенях трибун покачивались белые змеи с широкими капюшонами, расписанными золотыми рунами. Глаза змей источали нежный небесный свет. Всякий, кого змеи одаривали взглядом, получал успокоение и покидал стены храма с лёгкой душой. Волшебник избегал взглядов змей, а они так и норовили заглянуть ему под тень капюшона. Пение молитв в зале было едва слышным. Отсюда казалось, что поют сами ангелы.
В центре трибун за широким столом сидела главная жрица. Строгая женщина с ясными голубыми глазами, в них было столько чистоты и света, словно кто-то намеренно наполнил огромную чашу всем добром, что есть в мире, и велел жрице из неё испить. Имя верховной жрицы было Тиоланта.
Волшебник подошёл к трибунам, остановился прямо в центре нарисованного на полу солнца и откинул капюшон. Его холодное, строгое и чистое лицо тут же сосредоточило на себе свет голубоватых факелов, а чёрные глаза, похожие на мокрые черносливины, вспыхнули, отвлекая внимание от черт лица, одежд и молитвенно сложенных рук. Так неправильно, неестественно они смотрелись на фоне бледного лица. Его волосы были такими длинными, что когда волшебник поклонился, их кончики коснулись пола. Поклонившись, волшебник начал излагать просьбу.
Его негромкий, чуть шепчущий голос зазвучал в тон далёкому молитвенному пению, отразился от стен, разлился по залу свежей утренней дымкой. Он говорил тихо, но каждое его слово было отчётливо слышно даже в самых отдалённых уголках зала. Лицо оставалось ровным, а в жгучих глазах отражались жрецы, трибуны и белые змеи.
На самом деле, юноша не являлся волшебником, но называл себя таковым, ибо пребывая в окружении волшебства, чувствовал собственную ущербность из-за неимения Дара.
— …и тогда он умрёт. И на этом закончится существование Тэо, — он говорил, непрерывно глядя в светлые глаза Тиоланты, которая, как заколдованная, не могла отвести взгляд.
Изложив просьбу, он замолк, и зал наполнился ожидающей тишиной. Даже то далёкое пение смолкло.
— Раймона исцелить невозможно, — сказала Тиоланта, и её чистые глаза одарили юношу тоской и нежностью.
Выражение его лица поменялось. Нельзя сказать точно, были то боль или гнев, ведь через секунду лицо его выровнялось и похолодело.
— Мне жаль тебя, Габриэль, — продолжала жрица. — Искренне жаль. Ты приходишь сюда часто, и даже после стольких отказов не теряешь надежды. Твоей вере и упрямству можно лишь позавидовать. Но тебе известна причина его страданий.