Глава 1. Магическая лаборатория. (2/2)

— Достаточно.

Габриэль его опередил, закончив сыпать ингредиент на мгновение раньше, чем сказал отец. Жидкость в котелке взбунтовалась, и Раймон накрыл котелок прозрачной крышкой.

— Механик вчера проверял систему безопасности… наверное, оставил незаблокированным пусковой механизм, поэтому заорало с утра, — Раймон смотрел, как пузырится жидкость в котелке. — Сейчас поможешь разлить её по «шумелкам». Подай…

Снова не дав отцу договорить, Габриэль снял со стены висевшие на крючках защитные маски, очки и перчатки. Себе и отцу. Раймон выключил прибор и взмахнул руками, поднимая в лаборатории небольшой магический вихрь. Габриэль остановился поодаль — ему нравилось смотреть на отца, когда он подключал к работе приуроченный ему Дар. В такие моменты Раймон становился моложе, красивее. Здоровее. Мягкий голубой свет сорвался с кончиков его пальцев, и в воздухе возникла надпись на языке древнего волшебства. Магические символы озарили лабораторию задумчивым светом, и Габриэль ощутил покалывание на коже лица и рук, словно волшебство коснулось его, сообщив о своём величественном присутствии, прежде чем опуститься в пузырящуюся жидкость и успокоить её. В лаборатории сделалось сумрачно. Бок котелка покрыл иней.

Габриэль вытащил из-под стола заранее заготовленный ящик с партией свето-шумовых устройств дестабилизирующих тёмную магическую субстанцию, тех, что отец называл «шумелками». Раймон не хотел утруждать себя запоминанием длинного и сложного названия. Он употреблял «шумелки» так часто, что оно вошло в обиход, и его употребляли и члены Лиги, и мирные жители. Только он знал, что слово выдумал Габриэль. В детстве он называл «шумелками» погремушки.

В устройствах Раймона имелись специальные отсеки, куда заливалась жидкость. При нажатии на кнопку устройства жидкость преобразовывалась в свет и особый звук, который могли слышать только твари. Он мешал им колдовать и распугивал их тёмных слуг. Пока этот шум мог лишь ослабить Змееносцев, и Раймон сутками проводил в лаборатории, синтезируя состояв, способный сражать наповал.

Несмотря на защитные маски, от едкого запаха слезились глаза, и под конец работы от застилающего потока слёз Габриэль не видел ни собственных рук, ни «шумелок». Работа прервалась немного раньше из-за приступа кашля, что сковал Раймона. Он оставил приборы и ушёл к окну, распахнул занавески и ставни. Солнечный свет ворвался в лабораторию и изгнал всю таинственность, вскрыв беспорядок.

— Выйди, подыши, — приказал он Габриэлю, но Габриэль не послушался.

Он подошёл к окну и встал рядом с отцом. Раймон продолжал кашлять.

— Всё хорошо, — сказал Раймон, встретив тревожный взгляд сына. И грустно было осознавать, что отец говорит так лишь потому что не хочет внушать беспокойства.

От солнечного света зрачки Раймона сделались маленькими, как маковые зёрна. Наверное, зрачки Габриэля тоже сейчас были такими, но Габриэль никогда не видел своих зрачков. Его глаза от рождения имели глубокий чёрный цвет, цвет густого непроглядного мрака, и его всегда забавляло заглядывать в глаза другим, чтобы уловить движения зрачков, которых у него самого (как ему казалось) не было. Лишь к двенадцати годам он понял, что зрачки у него всё-таки есть, но их не видно из-за цвета глаз.

Моль, доходяга, змеёныш — так его называли. Кто шутя, кто со злобой. Стоило ему открыть глаза, его шарахались, а некоторые нетактично интересовались, не слеп ли он. «А ты подойди, посмотри мне в глаза и узнаешь» — отвечал Габриэль, зная, что ни у кого не возникнет желания погружаться в пылающую тьму.

Так неправильно, неуместно смотрелись глаза на его бледном лице. Обычно, когда он долго смотрел на кого-то, его смущались и отворачивались. Габриэля это забавляло, иногда он превращал «гляделки» в игру — выбирал себе «жертву» и смотрел, пока та не начинала нервничать и отворачиваться.

Только отец мог спокойно разглядывать его глаза неопределённое количество времени. Как раз этим он и занимался, сидя напротив на подоконнике, а потом дверь распахнулась, и в лабораторию вошёл Хорькинс — главный советник и друг Раймона, его заместитель в Лиге и просто нервный клерк с дурацким акцентом. Смуглый южанин, единственное, что нравилось в нём Габриэлю, это сладости, которые Хорькинс изредка привозил из родных земель.

Габриэль давно не видел его. В Белосонницу Хорькинс уезжал в отпуск, и вот, с приходом Времени Рассвета, вернулся. Загорелый, худой и облезлый, как драный хорёк. Его имя соответствовало внешности, как два передних зуба, которые выглядывали, когда Хорькинс говорил или смеялся. Вместо длинной причёски, положенной по статусу, он носил на голове повязку с лентой, доходящей ему до лопаток. Его вечно сальные и прилизанные волосы не росли ниже подбородка, а причёску такой длины могли носить только крестьяне, заселявшие нижнюю часть Долины.

Раймон спрыгнул с подоконника, чтобы поприветствовать друга поклоном, каким Габриэль приветствовал в коридоре Тину. Раймон и Хорькинс обменялись приветственными репликами. Ослеплённый улыбкой, сбитый напором, заслонённый образом знаменитого и пока ещё молодого алхимика, Хорькинс сгорбился и улыбнулся, обнажив передние резцы. Кажется, у Хорькинса были семья и дети, но он редко упоминал о них и о жене, кажется даже, он был разведён, никто точно сказать не мог. Он и Раймон разговаривали друг напротив друга — один как картина, второй — её тень.

Габриэль даже вздрогнул, когда Хорькинс перевёл на него взгляд, словно тень картины ожила и заговорила.

— Здравствуй, Габриэль!

Габриэль ответил ему поклоном с учтиво сложенными в замок руками. Хорькинс совсем не был рад видеть Габриэля в лаборатории. Габриэль знал, что когда он помогает отцу, Хорькинс лишается дополнительного жалования. Узнав об этом, Габриэль стал чаще напрашиваться в помощь отцу, убеждая того, что Хорькинс жалуется на усталость и ему необходим выходной.

— Ты так вырос, с отцом — ну просто одно лицо! Как у тебя дела, напугала сирена сегодня?

Габриэль взирал на него с ровным лицом. Тень картины говорила с ним и наверняка считала картиной себя, а истинную картину — тенью. С приветливой гримасой Хорькинс рассчитывал на ответ. Когда ответа не последовало, его лицо на миг потемнело, словно его окатили помоями и, обернувшись к Раймону, он пожаловался:

— Молчит.

— Молчит, — согласился Раймон.

Сильный приступ кашля согнул его пополам. Габриэль метнулся к отцу, подхватил его и помог сесть. Пока отец кашлял, Габриэль пусто взирал сквозь лабораторные сооружения, в зерцалах тёмных глаз отражались колбы, горелки и книги, а руки сжимали тело, что во время приступов становилось тщедушным и хрупким. Во время приступов Раймон превращался в тень, а Хорькинс на время становился картиной — порталом в долину, заросшую кустарниками и полынью. Приступ начал стихать, и Раймон трясущейся рукой вынул из кармана платок и отёр губы. Поверх застарелых бардовых пятен на платке расплылись новые, алые.

Габриэль молча ушёл к окну. Голос Хорькинса и голос отца — елейный и чуть с хрипотцой, зазвучали из-за невидимой стены, что мысленно сотворил Габриэль. Габриэль сомкнул ресницы, невольно прислушиваясь к их разговору.

— Подкосила тебя работа.

— Лечусь. Лучше.

— Заметил.

— Ага.

Судя по звукам, Раймон встал. Не оборачиваясь, Габриэль чувствовал его движения, внутри него словно находился компас, указывающие его местоположение, а тихий голос служил маяком. Под сомкнутыми веками плавали тёмные пятна.

— Осталось немного. Я вывел формулу. Осталось закрепить и протестировать.

— Всё никак не успокоятся…. Сын Листа сбежал в Башню.

— Который изгнанник?

— Угум. Такие готовы пойти на всё.

Габриэль до боли сжал раму окна. Косточки от напряжения побелели, выступили сухожилия и вздулись вены.

— Ему скоро шестнадцать, — продолжал Хорькинс, и Габриэль почувствовал спиной его взгляд, такой же липкий, как пот, что ледяными каплями выступил на спине. Хорькинс заговорил о нём. — Может, он хотя бы таролог?

— Может, поешь дерьма? — Габриэль резко обернулся.

— Габриэль! — голос отца прозвучал не строго, но резко. Этого хватило, чтобы Габриэль быстрым шагом покинул лабораторию.

Как только дверь за ним закрылась, Раймон перевёл усталый взгляд на советника.

— Сколько раз я тебя просил не упоминать при моём сыне о его обездаренности?

Хорькинс выдвинул стул с резной спинкой, подвинул к Раймону и сел напротив.

— Дерзкий мерзавец, — себе под нос процедил Хорькинс. — Когда ты ему скажешь правду?

Раймон посмотрел на него непонимающе. Сквозь перчатки с кончиков пальцев продолжали просвечивать тусклые отголоски недавно совершённого им волшебства — одного из редких возможных Даров, что приурочивались с рождения. Раймон сделал вид, что не понял вопроса. А может, и правда не понял его, ведь с тех пор прошло так много лет…

Кончики пальцев снова блеснули. У всех обладающих каким-либо Даром кисти рук время от времени сверкали, а тех, за чьими руками не замечалось свечения, начинали жалеть. Чем ярче свет, тем большей силой обладал волшебник.

Каждый рождался с приуроченным ему Даром: знахарства, ясновидения, целительства, кулинарии… «Когда перестанут рождаться носители, мир погибнет» — верили люди народа Тэо.

Много веков назад, когда ещё не начали рождаться люди без Дара, мир процветал. Никто не знал, кем был первый обездаренный и как его звали, но спустя ещё несколько столетий, когда на свете существовало около тысячи обездаренных волшебников, в мире стали происходить катастрофы, и величайшие умы не могли понять, в чём же дело, и однажды отправились в Лону Волшебства и увидели её увядание. После было принято решение избавиться от обездаренных. Их изгоняли, но разрешали навещать мир в качестве гостей. Не более, чем на две недели. Если обездаренные задерживались на одном месте дольше, в месте их пребывания начинали происходить катаклизмы. Некоторые продолжали жить, постоянно меняя место жительства, убегая до начала катаклизм. Таких выслеживали и ловили. Удивительно, но обездаренные в возрасте до шестнадцати лет катаклизм не вызывали, поэтому им разрешалось пребывать в мире с родителями до совершеннолетия, которое наступало в шестнадцать.

Змееносцы появились около десяти столетий назад. Ими становились люди, рождённые без Дара. Они нашли способ обретения волшебства, путь к нему лежал через Башню Чёрной Кобры — бездну греха. Кровавый ритуал, полное посвящение себя тёмному колдовству не мешали народу Тэо-изгнанникам становиться тёмными магами. Обучение и ритуал навсегда оборачивало их во тьму. В обмен на собственную душу и жертвоприношения, ранее обездаренный получал могучую силу и тёмных змей-прислужников, обретал бессмертие и лишался способности любить. Их называли Змееносцами. Они причиняли много вреда жизни обычным людям — убийства ради забавы, уничтожение урожаев и войны за территории, обретение мирян в рабство и многое другое. Но мир Тэо существовал благодаря волшебству, и получал сильную магическую подпитку от существования тёмных магов. Закон, что был озвучен самой Двуликой, никто не решался нарушить, а гласил он, что любое существо, наделённое магией, запрещено изгонять. Но и в законах богах бывают лазейки. Так, закон не запрещал убивать Змееносцев.

Раймон Манриоль родился с прекрасным Даром. Свет его рук ослепил акушеров, всем сразу стало понятно — родился очень сильный волшебник. После рождения Раймона оставалось дождаться, когда он подрастёт, чтобы узнать, каков его Дар. С детства Раймон увлекался травами и медициной, и тогда родители решили, что Раймон станет целителем. Во время обучения в академии высшего волшебства его Дар внезапно стал давать сбои, а на среднем курсе и вовсе «заглох». Он не слышал вибраций болезней, не мог определить нездоровый орган, а вызубренного материала было недостаточно, чтобы стать лекарем. Бывшего медалиста с позором исключили за неуспеваемость, но ведущий его учитель не сомневался в силе Дара мальчика и познакомил его с одним из профессоров алхимии.

Одного его взгляда на Раймона было достаточно.

— Конечно, какой он вам медик! — воскликнул он. — Он же алхимик, как вы могли прогадать столь редкий Дар!

И профессор принял Раймона в свою академию.

Раймон не запоминал литературных стихов, но с двух раз мог запомнить сложную алхимическую формулу. Он не чувствовал больного органа, но мог синтезировать лекарство. Он так легко управлялся с колбами, что мог работать без защитных перчаток — ни одна капля не могла ускользнуть мимо, даже если бы Раймон переливал кислоту из колбы в колбу, стоя на голове.

Ему пророчили большое будущее. И Большое Будущее наступило раньше, чем он окончил академию — с синтезом вещества, способным приглушить силы тёмных Змееносцев. Залитое в особое устройство «заряженное» особым рунным ставом, который тоже вывел Раймон, оно издавало неслышимый никем, кроме тёмных магов, звук, впоследствии названный Белым Шумом. Звук имел свойства на время ослаблять магические силы магов и их фамильяров. Устройство и заправка для него были запатентованы, Белый Шум установили во всех городах. Теперь о прибытии Змееносца оповещала сигнализация, шум его ослаблял, а ослабевшего тёмного мага можно было убить взмахом сабли.

Всё было прекрасно в жизни Раймона: уважаемый пост, богатый дом со слугами, мировая известность и научное открытие. Но мало кто знал, что с годами работы в лаборатории его подкосила неизлечимая болезнь лёгких, вызванная взаимодействием с едким составляющим устройства Белого Шума, жена умерла, все друзья оказались льстецами и лицемерами, а сына и вовсе и вовсе ждало изгнание.

Никто не ожидал, что сын одного из сильнейших архиволшебников родится таким. Полное отсутствие магической сил — редкость даже для будущего изгнанника, ведь в основном не-волшебники рождались с зачаточными способностями, слишком слабыми Дарами, которые невозможно было развить. После смерти Авроры, Раймон остался один с младенцем на руках, которого предстояло оторвать от сердца либо немедля, чего очень советовал ему Хорькинс, либо дождаться его шестнадцатилетия и изгнать после, как допускал закон.

После смерти Авроры, Раймон не смог отказаться от сына. Габриэль стал его утешением. Раймон берёг его, как не берег себя.

— Я уже присмотрел ему хорошее местечко на Земле, — рассказывал Раймон. — Этот мир будет наиболее ему комфортен.

— Ты говорили с ним об этом?

— Да.

— И что он сказал?

— Ничего.

— Он у тебя вообще разговаривает?

— Бывает. А что он должен был на это сказать? Он знает, что я сделаю всё, чтобы ему было комфортно. Если у него есть возражения, он не станет молчать. Не говори при нём об изгнании. Он и так слишком сильно переживает.