Сатиналья для начинающих. Часть третья, заключительная (1/2)

Об антиванском карнавале среди людей, бесконечно далёких от Антивы, ходило множество баек. Что антиванцы месяц пьют не просыхая. Что на дворцовой площади на Сатиналью устраивают эльфийские жертвоприношения, призванные умилостивить забытых богов, чтобы те послали хороший урожай винограда. Что на третью ночь празднования все скидывают одежду, остаются в одних масках и предаются разврату, не разбирая, с кем они совокупляются – с мужчиной ли, женщиной, эльфом, дворфом или даже с собственной матерью. Последнюю историю Гленну рассказал мужик, торгующий сомнительного вида зельями в киркволльской Клоаке. Источником он был ненадёжным, потому что ровно такие же побасенки он травил о кунари. Только в той истории присутствовали ещё и коровы.

Гленн шёл за Пасиенсией, которая уверенно лавировала в толпе, заполонившей площадь, и озирался по сторонам. Ничего похожего на свальный грех вокруг не наблюдалось. Все были в масках, почти все были пьяные, включая музыкантов, расположившихся на сколоченных посреди площади подмостках. Впрочем, все были пьяными скорее по меркам Киркволла и Ферелдена. Судя по тому, что Гленн увидел за эти три дня, антиванцы считали вполне естественным начинать день с вина. Он замешкался, остановившись возле прилавка, за которым смуглый кудрявый мужик с животом, надутым, как барабан, торговал свежими фруктами, и принюхался.

– Всё хорошо, милашка?

– Пахнет чем-то… очень приятным.

Пасиенсия взяла с прилавка круглый красно-оранжевый фрукт и поднесла к его лицу.

– Да, это оно! – Обрадовался Гленн.

– Это персик, – пояснила Пасиенсия.

– Двадцать серебряных, – оживился мужик.

– Обожаю праздники, – вздохнула Пасиенсия, кладя на прилавок деньги, – когда ещё выдастся возможность потратить кучу денег на то, что можно сорвать бесплатно.

Она нырнула обратно в толпу, Гленн последовал за ней, стараясь не упустить её из виду. Это было непростой задачей, учитывая, что подпитие не мешало музыкантам играть на лютнях и свирелях энергичную мелодию, а толпе под эту мелодию танцевать. Совершенно не синхронно. И не обращая внимания на Гленна, которому на каждом шагу прилетала в грудь чья-нибудь рука.

Впереди замаячил просвет, и Гленн прибавил шагу, спеша вырваться из того, что он бы, пожалуй, назвал, танцевальной оргией. Как вдруг один из танцующих в маске лисы, скрывающей половину лица, заключил его в объятья и запечатлел на его губах жаркий поцелуй. Пока губы, пахнущие вином и кардамоном, бесстыдно спускались к его шее, Гленн отметил две важные детали. Внезапный романтический партнёр был почти с него ростом, и в области груди не то что бы не имел выпуклостей, а скорее даже обладал некоторой впалостью. Гленн собрался с духом, чтобы вежливо сказать: “Прости, мужик, я не приверженец тевинтерской андрастианской церкви”, но потерявшая его Пасиенсия вовремя заметила, что у неё пытаются увести кавалера, и выдернула Гленна из толпы, потащив его к ступенькам величественного здания, украшенного цветными витражами и барельефами, изображающими драконов.

– Тебя тоже на пять минут оставить нельзя, милашка? – Улыбнулась Пасиенсия.

– Он даже разрешения не спросил! – Начал оправдываться Гленн, – это нормально?

– Это Сатиналья, – развела руками девушка, – я знаю спокойное место, где можно сесть и поболтать без неожиданных тесных знакомств. Если хочешь.

У Гленна было желание тесного знакомства с Пасиенсией и безумный страх остаться с ней наедине. Как он сможет с ней поболтать, если у него при виде её красоты язык отнимается? Вдруг, он вообще не такой обаятельный каким себе кажется? И шутки у него тупые.

– Веди.

Пасиенсия спустилась с лестницы и обогнула здание, остановившись перед неприметной дверью. Она вынула из волос шпильку и принялась ковыряться в замке.

– И куда мы вламываемся? – С сомнением спросил Гленн.

– Это здание городского совета.

– Нам ведь туда нельзя, правда?

– Не бойся, милашка. Эту дверь так часто взламывают, что замок тут просто для вида меняют.

В замке что-то щёлкнуло, и Пасиенсия отворила дверь, впуская Гленна внутрь. Тот остановился перед винтовой лестницей, уходящей далеко наверх.

– Это пожарный выход, – объяснила девушка, – Через него можно выйти на балкон на самом верху. Мэр оттуда объявления делает.

– Хорошее место, – одобрил Гленн, – помидоры не долетят.

Пасиенсия хихикнула и ступила на лестницу, Гленн шёл за ней, чувствуя запах травяного шампуня и персика, который она несла в руке. Нерия не рассказывала ему, что фрукты в Антиве так потрясающе пахнут.

– Прости, что так вышло с Нерией и коммандером Калленом. Я думал, они могут хотя бы полчаса не препираться, но у них, кажется, весь брак на этом держится.

– Тебе не за что извиняться, милашка. Это же не ты пытался испортить наше свидание.

– Так у нас на самом деле свидание? – Уточнил Гленн и тут же пожалел о том, что сказал. Опять он ведёт себя как пацан. Настоящий мужик не сомневается. Свидание, значит, свидание.

Пасиенсия толкнула створку двери и прошла на широкий балкон. Гленн вышел следом и огляделся. Место действительно было отличное. Вся площадь как на ладони, даже музыку слышно. И никаких страстных поцелуев с незнакомцами. Он облокотился на перила из белого камня и посмотрел вниз. Голова закружилась, Гленн отпрянул и посмотрел на Пасиенсию, раскладывающую еду на скамейке, выточенной из того же камня, что и всё здание. Она скрутила пробку с бутылки, сделала глоток и посмотрела на него.

– Я помню, как ты сказал вчера, что приглашаешь меня на свидание, – произнесла она, отставив бутылку, – и последнее слово прозвучало вполне отчётливо. Я согласилась на свидание. Но если я неправильно тебя поняла – скажи сейчас, пока я не слишком распустила руки.

Голова закружилась снова. Пасиенсия смотрела на него, ожидая ответа, а Гленн пытался унять участившийся пульс, с ужасом думая, что если не выдавит из себя сейчас хоть слово, позор он сможет стереть только актом самосожжения.

– Это свидание, – подтвердил он, – только, после того, что произошло внизу, я не уверен, что имею право целовать тебя этими губами. У этого парня мог быть герпес.

Пасиенсия встала со скамейки и подошла к нему. Гленн замер, глядя, как тонкие изящные пальцы касаются его щеки, гладят скулу, спускаются к подбородку. Вторая рука легла ему на затылок, вынуждая склониться к девушке, чтобы ощутить на губах второй за сегодняшний вечер поцелуй. Осторожный и изучающий, больше похожий на первое знакомство, чем на проявление внезапного приступа страсти. Гленну такое знакомство было по душе. Мягкие губы, тёплое, глубокое дыхание, узкая талия под его ладонями не были для него в новинку, но с Пасиенсией он как будто узнавал всё это заново.

– Теперь у нас обоих герпес, – пошутила она, отпуская его затылок.

– Спасибо Создателю. Теперь могу вычеркнуть это из списка обязательных дел для идеального свидания.

Пасиенсия снова опустилась на лавочку и подтянула к себе свёрток с мясом.

– Я безумно хочу есть. Это же ничего, что мы всю еду с собой забрали? Нерии с Калленом…

– Они наказаны, – успокоил её Гленн, тоже садясь на скамейку, – Вести себя научатся – тогда и поедят.

Пасиенсия замешкалась, и Гленн запоздало понял, что у них нет столовых приборов. Он взял лепёшку, утащенную из таверны вместе с жарким, зачерпнул ею мясо с соусом, аккуратно свернул лодочкой и протянул девушке.

– Спасибо, – Пасиенсия впилась в лепёшку зубами, – Наконец-то. Весь вечер этого ждала.

Гленн соорудил из второй лепёшки такую же конструкцию и тоже принялся за еду. Мясо было мягким, лепёшка тонкой и пресной, прекрасно впитывающей пряный,ароматный соус. Но удовольствие от еды было даже близко не таким всепоглощающим, как удовольствие от недавнего поцелуя. Гленн покосился на Пасиенсию, расправляющуюся со своей едой и думал о том, почему она его поцеловала. Из жалости? Вино в голову ударило? На Сатиналью так принято? Почему?

– Я бы сказала, что по антиванским меркам Нерия с Калленом ведут себя весьма сдержанно, – продолжила разговор Пасиенсия, доев лепёшку, – здесь все без ума от драмы. Если отношения, то с громкими скандалами и бурными примирениями. Если расставание, то с выбрасыванием вещей из окна и угрозами убийством. И хорошо, если твой бывший убьёт себя, а не тебя. Если знакомство с родителями, то с криками: “Ты не выйдешь за этого голодранца”.

– Я голодранец, – зачем-то признался Гленн.

– А я сирота, – обнадёжила его Пасиенсия, – не думаю, что мой старик явится с того света, чтобы помешать тебе сидеть на моей шее.

– Я тоже сирота, – Гленн приложился к бутылке с вином, – отца я не знал, о чем мне недавно деликатно напомнил коммандер Каллен. А мама… она погибла в Киркволле, когда… ты, наверное, в курсе.

– Сочувствую.

– В Киркволле установили мемориал защитникам города, – продолжил Гленн, – магам и храмовникам. Имя моей мамы тоже есть. Её звали Эрин. Не знаю, кто попросил упомянуть её, но я ему благодарен. Ничего, что я тебе это рассказываю?

– Разве не для этого нужны свидания?

– Я бы лучше вернулся к поцелуям.

Пасиенсия протянула ему персик. Гленн попытался взять его, но она отдёрнула руку и поднесла персик к его лицу. Гленн присмотрелся к персику повнимательней.

– А это нормально, что он такой… пушистый?

– Ты никогда не видел персик?

– Нет, – признался Гленн, – в Киркволле и Ферелдене они не растут. В Орлее, наверное, можно найти всё, но меня на тамошние балы не брали, рожей не вышел.

– По-моему, ты милый, – улыбнулась Пасиенсия, – а персики пушистые, это нормально. Кусай, не бойся.

Гленн решительно куснул персик, и ароматный сок брызнул во все стороны, попал ему на щёку и потёк Пасиенсии по пальцам.

– Прости! – Он засуетился, ища, чем вытереться, но ничего подходящего у него не было. Говорила ему мама, что у мужчины всегда должен быть чистый платок, чтобы предложить его даме. Надо было слушать.

Пасиенсия слизнула каплю сока с пальца, и Гленн тут же забыл про платок. Зато вспомнил, что он девственник. Как там коммандер Каллен говорил? Будь собой? Каковы шансы понравиться Пасиенсии, если он будет собой – девственником, у которого встал прямо посреди чудесного свидания? Он вскочил со скамейки, жалея, что солнце едва начало катиться к закату, и прислонился к перилам, глядя вниз на шумную толпу.

– Вот же ж... – растерянно произнесла Пасиенсия.

Гленн повернул голову и обнаружил, что она разглядывает расплывающееся на юбке пятно.

– Сок попал, – пояснила она, – если как можно быстрей не застирать, платье можно будет выкинуть.

Настроение у Гленна сразу упало. И не только оно. Ему не хотелось прерывать это чудесное, хоть и немного неловкое свидание, но и видеть расстроенную из-за платья Пасиенсию тоже не хотелось. Если она сейчас уйдёт домой, он проведёт ночь, страдая в плечо Айрис, и ей это очень не понравится. Особенно если у неё снова какой-то мужик.

– Мы можем сходить к тебе. Ты переоденешься и застираешь пятно, – осторожно предложил он.

– Хорошая мысль, – согласилась она, – ты ведь говорил, что умеешь греть воду?

– Да. Я просто отлично грею воду.

Нерия шла по пляжу, зачерпывая песок ногами в сандалиях. Каллен, парой дней ранее задержавший идиота, бившего на пляже стеклянные бутылки, смотрел на эту картину внутренне содрогаясь. Если выбирать между пьяной оргией и заражением крови от осколка в пятке, первое всё же казалось предпочтительней.

– Не думал, что мы пойдём на пляж. Когда ты сказала про тихое, уединённое место, я представил что-то вроде пыточной комнаты в борделе. С кандалами и всем таким.

– Запомни эту мысль. Нам же нужен план на пятую годовщину свадьбы.

Песчаный пляж закончился и перед Калленом предстала каменистая отмель. Огромные серые булыжники, облепленные ракушками и морскими звёздами, тянулись вдоль берега, омываемые медленными, низкими волнами.

– Хорошо, что удалось сбежать из таверны до заката, – воодушевлённо заметила Нерия, – а то бы мы тут ноги переломали к хренам фен’харелевым.

– Мы что, полезем туда?

– Именно, – подтвердила Нерия и забралась на булыжник, подтянув повыше подол платья, – не волнуйся, тут недалеко.

Нерия уверенно прыгала по камням, Каллен следовал за ней, молясь всем богам, чтобы она не навернулась. Хорошо хоть, камни за день высохли на солнце. Но всё равно, перепрыгивая с булыжника на булыжник, и глядя на мутную, заросшую воду, Каллен думал, что лучше бы они тоже пошли на карнавал.

– Как думаешь, пацан уже…

– Что “уже”? – Уточнила Нерия.

– Ты же знаешь, о чём я.

– Знаю. Но хочу, чтобы ты это произнёс. Давай, храмовник, не стесняйся.

– Лишился невинности, – нарочито громко и отчётливо произнёс Каллен.

– Он маг. Если верить церкви, мы лишаемся невинности, едва покинув материнскую утробу. Рождаемся сразу виноватыми.

– Я серьёзно.

– Если серьёзно – это же Сатиналья. Ему повезло, что он не лишился невинности, едва сойдя с корабля.

– С тобой так и случилось?

Нерия остановилась и повернулась к нему. Каллен обрадовался, что они стоят на разных камнях, потому что его жена выглядела так, будто очень хочет столкнуть его в воду.

– Всё ещё расстроен из-за придурка в таверне?

– Нет, – заверил он, – просто мы никогда это не обсуждали.

– Ты же сам говорил, что тебе не хочется слушать о моих бывших.

– Но мне на самом деле интересно, что такого с тобой произошло на Сатиналью, что ты так сильно её любишь.

– Я расскажу, – пообещала Нерия и снова запрыгала по булыжникам.

Дорога из камней заканчивалась побережьем, усыпанным крупной галькой. Каллен спрыгнул с последнего булыжника и с недоумением уставился на расстеленный на берегу плед, на котором стояла корзина, из которой заманчиво выглядывала пара бутылочных горлышек.

– Ты и правда подготовилась. Это совсем на тебя не похоже.

– Ты так страдал на предыдущую Сатиналью, – сказала Нерия, опускаясь на плед и расшнуровывая обувь, – я только и слышала, как тебя бесят громкие звуки и яркий свет. Ты был как собака, которая боится фейерверков. И я подумала, что тебе понравится провести ночь там, где всего этого не будет.

Каллен огляделся. В обе стороны от него тянулось бесконечное побережье. За спиной возвышалась скала с неглубоким гротом, который вымыло водой когда-то давно, когда уровень моря был выше.

– Я даже дров притащила. И одеял, – кивнула Нерия в сторону грота, – ночью тепло, конечно, но мало ли.

– Сколько заходов тебе пришлось сделать?

– Достаточно, чтобы возненавидеть свою гениальную идею.

Каллен опустился рядом с ней на плед и вытащил из корзинки бутылку. Вопреки алкогольным привычкам Нерии, это было красное вино.

– Сухое. Как ты любишь, – пояснила Нерия.

– Ты готова на всё, чтобы я полюбил Сатиналью так же, как ты, – пошутил Каллен, открывая вино.

Он сделал глоток и передал бутылку Нерии. Она покрутила бутылку в ладонях и поставила её обратно в корзину.

– Первой, кого я увидела, сойдя с корабля в Антиве, была девушка, – начала Нерия, – она стояла на пристани и тянула шею, высматривая кого-то среди тех, кто спускался по трапу. Парень, не старше меня, побежал, задев меня плечом. Она увидела его и побежала навстречу. Я продолжала спускаться и смотрела на них. Смотрела, как они обнимаются, как он гладит её по волосам, как она целует его. И понимала, что меня встречать некому. Что я одинокая беглянка в незнакомом городе, для которой нет пути назад. Я спустилась на пристань и просто… пошла. Я не знала, где буду ночевать, не знала, где взять еду, я шарахалась от храмовников и думала, что если это теперь моя жизнь – вечно бояться, вечно прятаться, не лучше ли будет выбрать скалу повыше и шагнуть в море. Я продолжала идти и, погружённая в мысли, не заметила, как оказалась в толпе, которая стекалась на дворцовую площадь. Не знаю, что вывело меня из транса. Музыка, смех, крики… Я подняла голову и обнаружила, что я не одна. Что кто-то улыбается мне. Кто-то касается меня. Кто-то протягивает мне яблоко и спрашивает, кто посмел расстроить такую красавицу на Сатиналью. Кому-то не всё равно, что я чувствую, хоть кто-то заметил, что мне больно, страшно и одиноко. Наверное, впервые в жизни. Потом мы напились и потрахались на пляже. Не здесь, разумеется. Ты первый, кому я показываю это место. Так вот, я люблю Сатиналью, потому что для меня это праздник жизни и нового начала. Моего нового начала и моей жизни.

– Похоже, я должен быть благодарен тому парню с яблоком, – заметил Каллен.

– Похоже на то, – Нерия всё же сделала глоток из бутылки, – а вот невинности я лишилась парой недель раньше. Мне нужно было свалить из Ферелдена, заплатить за провоз было нечем, а капитан нашего гостеприимного судна, цитирую, всегда мечтал присунуть остроухой. Конец цитаты.

Каллен посмотрел на жену, пытаясь переварить услышанное. В этом рассказе было неправильно всё. И то, что произошло с Нерией, и то, как спокойно она об этом сообщила.

– Это же насилие, – наконец произнёс он.

– Это сделка, – поправила Нерия, – не очень честная, конечно. Он аж целую мечту осуществил, а я всего лишь сбежала в Антиву и вынесла из произошедшего отличный урок.

– Какой?

– Некоторым мужчинам плевать, если женщина, которую они трахают, их не хочет. И этим можно воспользоваться.

– Но ведь это он тобой воспользовался.

– Храмовник, что ты хочешь услышать? – Вздохнула Нерия, – что это было отвратительно, больно и страшно? Что я чувствовала себя грязной от чужих прикосновений? Что я закрыла глаза и старалась не дышать, чтобы не ощущать мерзкий запах из его рта? Да, всё так и было. Но у меня не было выбора. Точнее, это был выбор без выбора. Потерпеть десять минут и сбежать из Ферелдена или дожидаться, пока меня найдут храмовники, утешая себя тем, что я сохранила чувство собственного достоинства. Женщинам часто приходится засунуть гордость поглубже ради выживания. Мне ещё повезло. Не представляю, какими словами работницы бесчисленного количества антиванских борделей каждый день уговаривают себя раз за разом отдавать своё тело в чужое пользование, чтобы прокормить своих детей, расплатиться с мужними долгами, обеспечить себе крышу над головой.

– Я не понимаю… – Каллен осёкся, не зная, как спросить о том, что его волнует. Нерия и так рассказала очень много личного, и, по большому счёту, всё, что должно было его сейчас интересовать – имя того ублюдка, который обидел его жену. Но в её рассказе что-то не сходилось.

– Что ты не понимаешь?

– После того, что произошло на корабле, ты переспала с тем парнем на пляже. Мне казалось, женщинам после такого жить не хочется, не то, что снова иметь дело с мужчинами.

– Мне и не хотелось, – пожала плечами Нерия, – но когда я смотрела на ту пару на пристани, я подумала ещё и о том, что не может быть, что их секс так же отвратителен как то, что пришлось перетерпеть мне. Тот, кому на тебя не плевать, не может равнодушно смотреть, как ты зажмуриваешь глаза, дожидаясь, когда он кончит и оставит тебя в покое. Я хотела стереть все напоминания об этом. Хотела понять, как это – заняться сексом с тем, кто хочет меня, а не свою фетишистскую остроухую фантазию. Знаешь, почему я всегда занимаюсь с тобой любовью трезвой, храмовник?

– Не имею ни малейшего понятия, если честно.

– Потому что я не хочу, чтобы ощущения были смазанными. Мне нужно запомнить каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый вздох. Потому что все эти чувства, всё это знание, что ты любишь меня, что ты хочешь меня – самое дорогое, что у меня есть. И даже если когда-нибудь наши пути разойдутся, у меня останется убежище, построенное из воспоминаний о тебе, в котором я смогу спрятаться от всего, что причиняет мне боль.

– Я приложу все усилия, чтобы наши пути не разошлись.

– Теперь мне кажется, что я возложила на тебя слишком много ответственности за наши отношения, – усмехнулась Нерия, – это ведь я должна быть мудрой женщиной, которая бережёт очаг и сглаживает острые углы.

– Если бы я доверил это тебе, мы бы даже до свадьбы не дотянули, – пошутил Каллен, – я сам взял на себя ответственность за наши отношения, Нерия. И я буду нести её до конца. Если для счастливых отношений необходима мудрая женщина, пусть ею буду я.

Нерия расхохоталась и повалила его на плед, забираясь сверху. Она легла ему на грудь и куснула Каллена за ухо.

– Твоя очередь, храмовник.

– В каком смысле?

– Рассказывай, как ты лишился своей тщательно хранимой по воле Создателя невинности.

– Я её не хранил. У храмовников нет целибата.

Нерия села и поёрзала у него на бёдрах. Каллена всегда удивляла её способность моментально приходить в игривое настроение из любого состояния. Вот она рассказывает что-то настолько печальное, что у него сердце щемит от жалости, а вот она уже завелась и задаёт вопросы, на которые он стесняется ответить даже собственной жене.

– Давай, храмовник, расскажи, что за потрясающая женщина уговорила тебя снять штаны. Или это была не женщина?

– Почему тебе так нравится мысль о том, что у меня могло быть что-то с мужчинами?

– Почему тебе она не нравится? Мужчины очаровательны.

– Ты уже отхватила себе самого очаровательного мужчину, так что мне остаётся довольствоваться женщинами.

– Храмовник, не уходи от темы.