3.4. Монотонность (2/2)

Вэй Усянь едва не кончил от одной фразы и тона, с которым она была произнесена. Властная и величественная интонация породила сноп искр перед глазами, вынуждая перейти на более энергичный и оживленный темп. Он снова и снова двигался на твердом члене, сожалея, что они вовремя не потрудились снять одежды, и застонал, когда второй Нефрит сжал его самого, надавил пальцем на очертания головки, преобразовывая крохотную каплю выступившей смазки в крупное пятно на ткани. Настало время остановиться. Прервать все, завершить на самой напряженной ноте, чтобы каждый из них вспоминал это утро и считал минуты до наступления вечера, мечтая поскорее слиться в страсти.

В серых глазах замерцали смешинки. Вэй Усянь, собрав воедино остатки воли и стойкости, внезапно встал с Лань Ванцзи и с удовлетворением заметил на его лице недоумение. Не получив долгожданной разрядки, второй Нефрит помрачнел, встал следом, поправил перекрученную одежду и, нахмурившись до глубоких морщинок на лбу, вопрошающе воззрился на Вэй Усяня.

— Лань Чжань хотел на работу — Лань Чжань может идти, — хихикнул тот и, зная, что Лань Ванцзи обязательно попытается на него напасть, увернулся в сторону.

В этом непотребстве имелся особый азарт. Темная энергия завлекала и соблазняла, светлая — не пасовала и входила в колею с тем же энтузиазмом. Каждый раз проворачивая этот трюк, Вэй Усянь надеялся, что Лань Ванцзи останется. Что не захочет идти на работу в топорщащихся штанах, с мыслями о незавершенном и с печалью в сердце от необходимости уходить. И каждый раз Лань Ванцзи уходил. Бросал возлюбленного на пороге и, не оборачиваясь, ускорял шаг, боясь смотреть в подернутые тоской серые глаза.

Грустно вздохнув, Вэй Усянь прислонился щекой к косяку, недолго поглядел вслед удаляющейся фигуре, ощущая прокатывающую по телу апатию, и зашел обратно в дом. Там его, разумеется, ждал Вэнь Сюй, улыбаясь до ушей и излучая злорадство.

— Пока он ушел, не хочешь развлечься со мной?

Вэй Усянь виртуозно проигнорировал его пустозвонство и приступил к уборке. В последние дни он постоянно прокрастинировал и совсем запустил жилище. Лань Ванцзи, конечно, ничего об этом не говорил и никоим образом не указывал на бардак, но Вэй Усянь и сам не был слепым. В углу висела паутина, под ногами хрустели песок и соринки, на мебели скопился толстый пыльный слой. Но как тут думать о порядке в домике, если в голове полнейший бедлам?

— Я хотя бы мог дать тебе богатое будущее, искупать в роскоши и деньгах, а он? Делите на двоих кусок засохшей маньтоу, теснитесь на крохотной кровати, мерзнете по ночам из-за нехватки дров. Разве это жизнь?

Вэй Усянь выудил из шкафа метлу и наскоро подмел пол, поднимая густое облако пыли и подпевая себе под нос, чтобы заглушить речи дражайшего супруга. Может, им с Лань Ванцзи и не по карману дорогие предметы, вкуснейшая еда и шелковая одежда, но, в отличие от некоторых, они не мерзли по ночам, согреваясь в объятиях друг друга, а вот кости Вэнь Сюя наверняка уже подверглись обморожению.

— Со мной ты был на вершине, а с ним превратился в нищего голодранца.

Это уже вне всяких рамок. Как смел глумливый поганец насмехаться над их положением и кичиться достатком? Как смел обвинять в чем-то Лань Ванцзи и отождествлять себя с ним? Их пребывание здесь — вынужденная и временная мера. Со дня на день к ним прибудет бабочка-вестница от Лань Сичэня, и они со своей любовью и скромными пожитками наперевес переберутся в Облачные Глубины. Так Вэй Усянь говорил каждый вечер. Каждый вечер перед Лань Ванцзи. Наедине же с самим собой он в это не верил. Никто не снимет с него вину за столь тяжкие преступления. Это попросту невозможно. И либо же он проведет здесь остаток своей жизни, либо поплатится головой за совершенные злодеяния. Иного выхода у него нет.

Вэнь Сюй умело считывал все его мысли, давил на самое больное, паясничал, потешался, иронизировал и всячески пытался навлечь на себя чужой гнев, ведь он неизбежно выльется в слова. И Вэй Усянь, поддавшись эмоциям на одну секунду, впервые за несколько дней не справился, сорвался, яростно сверкая глазами, и прикрикнул:

— Лучше быть нищим голодранцем, чем твоим мужем!

Звонкое эхо отразилось от стен. Вэнь Сюй изумленно замер на месте и вскинул брови. Замер и Вэй Усянь, пораженно прикрыв рот рукой. Зря он это сказал, зря, зря, зря. Теперь Вэнь Сюй точно не отвяжется и вцепится в него, как клещ. Отшвырнув от себя метлу, Вэй Усянь отвернулся и молниеносно устремился к сундуку, будто за ним гналась стая бешеных и голодных псов. Необходимо срочно заставить его убраться восвояси, даже если придется искромсать всю руку вдоль и поперек, от самого плеча до кончиков пальцев.

Вэнь Сюй тем временем продолжал измываться:

— Правда? Ты никогда не жаловался на вкусную еду, драгоценности, которыми я тебя осыпал в благодарность за прекрасную ночь, дорогущие шелка и окружение из слуг. И сейчас ты вдруг заявляешь, что отказался бы от всего этого? Сомневаюсь, А-Ин, очень сомневаюсь.

Надо же, что-то новенькое. Прежде Вэнь Сюй называл его распутником, изменником, вероломной шлюхой, предателем, а теперь изобличал еще и якобы алчность. Что следующее? Вэй Усянь достал Бичэнь и вынул его из ножен. Голова шла кругом. Тело ощутимо потряхивало, шатало из стороны в сторону, словно при урагане, и с каждой секундой устоять на ногах было все сложнее и сложнее.

— Зачем тебе дурацкий меч, если я способен причинить тебя куда более приятную боль? — Вэнь Сюй подошел совсем близко, положил подбородок на трясущееся плечо и приластился, волнуя дыханием волосы и кожу. — Впусти в свои мысли, А-Ин, примирись с моим существованием, и клянусь, что скрашу твое одиночество. Ты же скучаешь по мне, и я скучаю по тебе. Давай снова будем вместе, как в старые добрые времена. Прогони ты этого святошу, на кой черт он тебе сдался? Ведь я в разы лучше, верно?

Вэй Усянь резко развернулся, волком посмотрел на мужа, а затем, улыбнувшись самой милой и самой гаденькой улыбкой, что имелась в его арсенале, закатал рукав и без раздумий разрезал плоть на предплечье.

Послышался затухающий смех:

— Строптивый дурачок.

Через неделю число порезов увеличилось до восьми.

Через неделю лучше не стало.

Через неделю панические атаки все-таки прогрессировали.

Каждое утро начиналось одинаково и отличалось от предыдущего более нудной монотонностью. Раннее пробуждение, долгие поцелуи, признания в любви, нежный шепот, сыпавшийся с припухших губ, омовение, скудный завтрак и прощание. Одно и то же, никаких перемен, круг, прокручивавшийся от начала до конца. Шаг вперед — два назад. Лань Ванцзи за порог — и Вэнь Сюй тут как тут. Он следовал за Вэй Усянем тусклой тенью, шипел в ухо, подговаривал на различные глупости и припоминал о самых тяжелых днях прошлого. И Вэй Усянь чувствовал себя так, будто тайком от Лань Ванцзи приводил в дом любовника. Впрочем, Вэнь Сюй и любовь никогда не сочетались между собой, являясь крайними противоположностями.

Снова пришли пасмурные облака и дожди. С крыши натекла вода, и звук падающих капель ужасно раздражал, словно дождь капал не в ведро, а на темечко. С кухни прилетело привычное:

— Вэй Ин, завтрак готов.

Вэй Усянь не расслышал, отсутствующим взглядом следя за тем, как наполняется ведро. Когда оно уже переполнится, и вода выплеснется за края, проливаясь на пол?

— Вэй Ин!

Встрепенувшись от громкого оклика, он с опущенными плечами побрел на кухню, заторможено сел за стол и поморщился. От запаха каши скрутило желудок, и Вэй Усянь, сглотнув слюну, отодвинул от себя тарелку.

— Не хочу.

Он не был привередлив в еде, да и Лань Ванцзи наверняка потратил немало денег, чтобы добыть к каше медовый персик, но лучше бы второй Нефрит не баловал его вкусностями, а остался дома и зацеловал до смерти. Вэй Усянь скучал по нему. Скучал так отчаянно, что сердце заходилось в буйном ритме, завывая от тоски.

На лице Лань Ванцзи проступили растерянность и смятение, выражавшиеся в легком румянце и частом моргании. Он бестолково уставился на тарелку с кашей и развел руками:

— Я... Ничего больше нет, но завтра я приготовлю что-нибудь другое.

Он словно устыдился того, что не в состоянии обеспечить Вэй Усяня самым лучшим и дорогим. И Вэй Усянь, сравнивая себя с пиявкой, которая поглощает последнюю каплю крови, незаметно промокнул слезы рукавом, дабы второй Нефрит не увидел их и не распереживался ещё больше. Вэнь Сюй был прав. Он дерьмово имитировал наслаждение и любовь рядом с ним, а теперь так же дерьмово имитировал счастье с Лань Ванцзи. Неужели жизнь — жалкая имитация? Тогда почему люди так восхваляют ее и цепляются, страшась смерти? После смерти хотя бы не нужно притворяться.

Не найдя в себе сил даже на пару ласковых и примирительных слов, Вэй Усянь подорвался на ноги, улизнул в комнату и, услышав шаги за спиной, застыл, не решаясь шелохнуться. Глаза его бегали по стенам, будто на шероховатой поверхности можно было снискать спасение, выложенное в кривые иероглифы. Но стена пустовала, как и голова Вэй Усяня.

— Я поем позже, Лань Чжань, обещаю, — прохрипел он, срывая подсохшие корочки с губ и теребя потрепанные тесемки.

На покатые плечи легли широкие ладони, так идеально обхватывающие их. Лань Ванцзи убрал волосы с его спины, перекинув на грудь, провел подушечками пальцев по выступающим косточкам на шее, проследил каждую из них губами, а затем передвинул руки к ключицами.

— Тебя что-то тревожит?

От нежного прикосновение волоски на теле встали дыбом, по гусиной коже проскользнули мурашки. Мягкий голос вселял некий трепет и желание податься назад. Вэй Усянь закрыл глаза и откинулся на плечо Лань Ванцзи, растекаясь в его объятиях бесформенной жижей. Нужно ответить и успокоить, иначе кто знает, что взбредёт второму Нефриту в голову. Подумает ещё, что его возлюбленный захворал или нечто подобное.

«Да, мне страшно оставаться одному, потому что меня преследует чудовище, которое раньше называлось моим мужем. Я скучаю без тебя, Лань Чжань, и без твоего света утопаю во мгле и безумии. Останься со мной, пожалуйста, просто останься».

Поежившись из-за собственных размышлений и криков искалеченной души, Вэй Усянь обнял себя руками и безучастно молвил:

— Просто нет аппетита.

Лань Ванцзи подцепил его подбородок и повернул к себе, с подозрением заглядывая в глаза. Но что он планировал там найти, если уже видел все оттенки серости и черноты? Несмотря на пережитое горе, огонь в серебристых глазах по-прежнему горел ярче, чем все небесные светила вместе взятые. И пока Лань Ванцзи рядом, этот огонь не погаснет, даже если владелец окончательно сойдет с ума.

Очертив опухший контур зацелованных губ, второй Нефрит вдруг поставил ультиматум:

— Мы не сможем пойти гулять, пока ты не подкрепишь силы.

Вэй Усянь удивленно охнул и, развернувшись в чужих руках, округлил глаза. В груди затеплилась надежда, но если Лань Ванцзи безжалостно растопчет ее, заставив фантазировать о невозможном, он его не простит. Это слишком жестоко.

— Гулять? — пролепетал Вэй Усянь. — Разве тебе не нужно торопиться на работу?

Лань Ванцзи снисходительно улыбнулся и пояснил:

— Я попросил выходной, чтобы провести этот день с тобой.

Не смея до конца поверить в услышанное, Вэй Усянь прильнул ближе и осторожно уточнил:

— Правда?

И все сомнения и недоверие вымыло звучанием уверенного «Мгм». Радость и неожиданно свалившееся на голову счастье вытурили из сердца скорбь и печаль. Вэй Усянь просиял, махом запрыгнул на Лань Ванцзи и повис на нем, обвив своими конечностями. Изо рта вырвался залп восклицаний:

— Лань Чжань, ты лучший! Я съем, съем все, что найду на кухне!

Хрипло рассмеявшись, Лань Ванцзи подхватил его под бедра и понес к столику с едой.