3.4. Монотонность (1/2)

— Вэй Ин, иди завтракать, — донеслось с кухни, пробирая до дрожи.

Сердце подскочило, пульс паническим колебанием прошёл через все тело. Голова закружилась из-за кровопотери. Перед глазами потемнело. По комнате внезапно разлетелось полчище мигающих светлячков.

Вэй Усянь, находясь на последнем издыхании, надсадно крикнул:

— Одну минуту, любимый.

Голос его надломился, заскрежетал, как камень по стеклу, выдавая тревожность хозяина с потрохами, но, к огромному счастью, в ответ Вэй Усянь услышал не топот приближающихся шагов, а грохот и дребезжание посуды. Он перевел дыхание, сполз вниз, опираясь спиной о кровать, придержал поврежденную руку и окинул раскрывшиеся так не вовремя порезы оценивающим взглядом. Продольные полосы выглядели слишком контрастно на белой коже и походили на красные ленты, из которых сочилась кровь и распадалась на множество капель при ударе о пол. Побледневшее лицо искривилось в гримасе от жгучей боли, рука отнялась из-за многочисленных ранений, и Вэй Усянь, чертыхнувшись сквозь сжатые зубы, принялся обрабатывать их настойкой для остановки крови, чтобы ненароком не запачкать одежду.

Одного пореза не хватило. Вэнь Сюй действительно исчез на какое-то время и не показывался целый день. Боль разъела его бесплотный силуэт, как стая крыс разъедает труп бродяги, подохшего в подворотне. Ледяная нить лезвия вошла в кожу и рассекла мясо. В тот момент с губ Вэй Усяня слетел восторженный стон. Невероятно, но почему-то боль была ошеломляюще приятной. Такой приятной, что тело со всех сторон облепило сплетение мурашек и некого экстаза. И когда Вэнь Сюй, наконец-то, рассеялся в воздухе, удовольствие перескочило с низкого уровня слабого эха на самый верхний, закладывая в груди стержень радости и облегчения, и оттуда обвалилось на Вэй Усяня, придавило божественным массивом.

Однако на следующее утро жужжащий слепень в лице неугомонного супруга вернулся. Все удовольствие сошло на нет, и пришлось резать снова, надавить сильнее, углубить, распороть едва ли не до кости. Имей Вэй Усянь дело с простым кухонным ножом, все было бы гораздо проще, но и эффект кардинально отличался бы от эффекта, который достигался при помощи Бичэня. Раны от него затягивались с трудом, при физических нагрузках раскрывались и кровоточили, и нужно было беспрестанно смазывать их целебной мазью и обвязывать кусочками плотной ткани, дабы в самый неожиданный момент на сером рукаве не проступили темные пятна.

Теперь на тонком предплечье красовались пять порезов, выделяясь и мелькая перед глазами красными вспышками. Первые два — поверхностные, больше похожие на царапины от веток. Каждый следующий был глубже, длиннее, болезненнее. Из последнего и вовсе столько крови вылилось, что Вэй Усянь чуть с ног не свалился и успел перевязать рану до того, как плюхнулся в лужу алой жидкости. После он полдня оттирал пол и даже выкинул окровавленную рубаху под предлогом, что та якобы порвалась. Но все это — точечное противодействие, а проблема требовала более масштабного, сильного, до жути мощного лекарства. Чтобы ликвидировать очаг возгорания в разуме. Чтобы потушить пламя безумия. Но Вэй Усянь так и не отыскал в собственном мозгу то семя, из которого вырос ядовитый плющ, поэтому порезы — единственное, что немного притупляло симптомы, хоть и не вылечивало полностью.

Зализав раны, Вэй Усянь обмотал повязку налобной лентой, благо, та была достаточно широкой и длинной и вполне могла закрыть руку до локтя, если понадобится; проверил прочность маскировки и со всех ног ломанулся на кухню, надеясь, что Лань Ванцзи еще ни в чем его не заподозрил. Иногда Вэй Усянь проделывал истязающие тело действия прямо у него под носом, пока второй Нефрит мирно спал или отлучался к озеру, и, конечно же, ему было стыдно. От невыразимой вины и горечи слезы против воли струились по лицу и уползали за шиворот ночных одеяний, ведь наверняка в ту самую секунду Лань Ванцзи видел сны об их будущем, светлом, как снег на солнце, и красочном, как бардовые листья клена в лесу. А Вэй Усянь сидел на холодном полу, вытирал кровь, полировал Бичэнь, шмыгал мокрым носом и молился Небесам, чтобы те спели Лань Ванцзи колыбельную, от которой он не проснется до самого утра. И Небеса откликались и благосклонно насылали на второго Нефрита сладкие грезы, и за все время он ни разу не поймал Вэй Усяня с поличным и не уличил его в таком табуированным среди общества заклинателей деле, как причинение вреда самому себе. Но водить Лань Ванцзи за нос — танцевать на горящем канате, натянутом над ущельем с кровожадными львами. Рано или поздно он увидит шрамы и обязательно захочет выяснить причину их происхождения. Однажды не досчитается запасов в сундучке для лекарств и догадается. Или же ворвется на кухню посреди ночи и застукает возлюбленного, режущего себе руки и глотающего соленые слезы.

Будучи на взводе, Вэй Усянь с разбегу впечатался в шкаф, громко ругнулся и упал задом на циновку, восстанавливая сбившееся дыхание. Лань Ванцзи сохранял невозмутимость и даже не отвлекся от своих дел, когда в кухню ввалился чересчур шумный юноша. На столе стояла тарелка с привычной кашей, нарезанное симметричными дольками яблоко и ароматный чай. Губы сами по себе расплылись в улыбке. Вэй Усянь вдохнул запах дымка и некой обугленности, который обычно источал самый дешевый чай, и взглянул на Лань Ванцзи, унимая умиление при виде того, как второй Нефрит раздувал огонь в печи и вытирал лоб и щеки от сажи. Удивительно, что такой благородный и изысканный в манерах и внешности человек сумел адаптироваться в быту и нищете и при этом все еще не утратил свой безукоризненный лоск. Он не чурался дешевой одежды и грязной работы, быстро научился готовить, стирать, штопать и делать прочие домашние дела и ни разу не заикнулся о том, что ему все опротивело. Превосходная выдержка. Вэнь Сюй бы и палец о палец не ударил, а уж в прислуги тем более не подался бы. Вероятнее всего, окажись он в такой щекотливой ситуации с Вэй Усянем, то преспокойно бы продал его каким-нибудь морякам на пару ночей, чтобы выручить мешочек серебра и не ущемлять свое тщеславие.

Вэй Усянь тут же прикусил губу и зажмурился. Нельзя думать о нем, нельзя даже вспоминать. Один раз выпустишь чувства из-под контроля — и Вэнь Сюй вонзит свои зубы в уязвимое место, учуяв слабость. Разделавшись с мыслями о бывшем муже, Вэй Усянь постарался принять непринужденную позу и обратился к Лань Ванцзи, растягивая слова и насыщая их сахарным очарованием:

— Ты так меня балуешь.

Лань Ванцзи обернулся к юноше и сразу же нахмурил брови. В глазах его блеснуло беспокойство, которое слегка испугало Вэй Усяня. Он осмотрел себя, судорожно ища то, что так напрягло второго Нефрита. Может, не стер кровь? Не спрятал раны? Еще где-то ошибся? Или же обоняние заклинателя уловило отчетливый запах железа, исходивший от ран? Вэй Усянь сжал руками краешек стола и часто задышал, но Лань Ванцзи озвучил иную причину:

— Ты бледный, — он занял место рядом с Вэй Усянем, взял его за раненую руку и прощупал пульс. — И сердце бьется неровно. Как ты себя чувствуешь?

Так близко, и все же шальная стрела разоблачения пролетела мимо, чудом не задев его. Вэй Усянь накрыл ладонь Лань Ванцзи второй рукой и беззаботно отмахнулся:

— Все прекрасно, Лань Чжань. Просто очень проголодался.

— Мгм, — кивнул Лань Ванцзи и пододвинул ему тарелку. — Завтракай.

Судьба милосердно потакала капризам Вэй Усяня, оберегала его от опасного и неизбежного раскрытия правды, которая пряталась в нефритовой скорлупе и ждала своего часа, чтобы выплеснуться наружу, неся справедливость и возмездие всем лжецам. Лань Ванцзи поверил в очередное вранье, потому что не смел даже помыслить, что Вэй Усянь станет его обманывать. И за это тоже было стыдно. Под ложечкой засосало, и Вэй Усянь наспех воссоздал в голове паршивое оправдание — так правильнее и безопаснее для их отношений. Да, его занесло не в ту степь, но скоро он поправится, и тогда они смогут изведать счастье полностью, а не урывками. Ложь во спасение. Сейчас их жизнь протекала в благостном ключе и вдали от всех, и портить ее незначительным проблемами — кощунственно и расточительно. Однако вопреки собственным уверениям, он все еще терзался сомнениями, что порезы помогут, ведь Вэнь Сюй, несмотря на усердие и попытки его выпроводить, захаживал в изорванный зазубринами прошлого разум каждый день, а выздоровление вообще казалось слишком недосягаемым. И сколько придется обманывать второго Нефрита — неизвестно.

В животе разлился холодок какого-то предчувствия, и чтобы отделаться от него, Вэй Усянь отхлебнул чая и набросился на кашу, закусывая пресность сладостью наливных яблок. Клейкий рис немного горчил на языке, возможно, из-за того, что подгорел, но юноша не жаловался и быстро орудовал палочками, не стесняясь стукаться о них зубами и чавкать.

— Не торопись, Вэй Ин, иначе опять начнешь икать.

Вэй Усянь фыркнул на это притянутое за уши заявление. Подумаешь, пару раз поторопился и потом страдал от икоты. С каждым бывает. Он ведь всегда был таким, когда не запирал чувства и темперамент под замок. Чудной, излишне подвижный, непоседливый, озорной и напрочь забывающий о манерах. Но Лань Ванцзи втайне обожал взбалмошность, скрытую под изящной и хрупкой оболочкой, поэтому его нравоучения терялись под восхищением, отсвечивающим на дне янтарных глаз.

— Мне очень вкусно. Как я могу есть аккуратно, если это шедевр кулинарии, Лань Чжань? Таким образом я демонстрирую свою похвалу, — с палочек упала белая масса прямиком на рубаху, и Вэй Усянь ругнулся: — Черт, вот растяпа.

Лань Ванцзи цокнул языком, развернул неусидчивого юношу к себе и очистил рубаху от пятна. Уголки губ его подрагивали под натиском победной улыбки, которая смягчала холодные черты лица, но он старательно сдерживался и с напускной ворчливостью принялся отчитывать Вэй Усяня, уподобляясь брюзжащим учителям. Вэй Усянь пристыженно уткнулся в тарелку, покивал на все нотации, сделал вид, что мотает на ус, согласился с тем, как важно для пищеварения тщательное пережевывание пищи и что нельзя прерываться на болтовню во время трапезы, а сам мысленно затевал очередное баловство.

Остаток утра прошел спокойно и без каких-либо проделок. Вэй Усянь присмирел, не дрыгал ногой и не расшатывал стол, но под конец все же не сумел утихомирить жажду повеселиться. Когда Лань Ванцзи наклонился, намереваясь стряхнуть крошки со стола, он самым наглым образом подбежал к нему и приложился ладонью к пятой точке, спровоцировав звучный шлепок, а затем, задыхаясь от хохота, умчался в комнату и, выставив руки перед собой, попытался оградиться от возмущенного второго Нефрита.

— Вэй Ин! — голосил Лань Ванцзи, наступая на изворотливого юношу и в глубине души потворствуя его шалостям.

Вэй Усянь прыснул в кулак, любуясь тем, как рассвирепевший Нефрит с алыми щеками и кончиком носа несется на него, угрожая повалить на пол, однако спустя секунду ему уже было не до смеха. Отточенными в результате долгих лет тренировок движениями Лань Ванцзи схватил его за талию, завел одну руку за спину, выбил почву из-под ног и подмял под себя. Серые глаза расширились. Из горла вырвался протяжный писк. Щеки саднило, в животе появились колики из-за хихиканья. Вэй Усянь воспевал мастерство Лань Ванцзи и нисколько не умалял его способности, но не рассчитывал, что попадет в мускулистые руки без боя. Пришлось выкручиваться на ходу, шутливо отбиваться от щекотки и изо всех сил изображать трепетный страх, чтобы продолжить игру.

— Нет, нет, Ханьгуан-цзюнь, пощадите бедного юношу. Он ни в коем случае не хотел посягнуть на вашу честь.

Лань Ванцзи с бесстрастным выражением лица обездвижил его, подложил руку под затылок и заткнул рот сухими и горячими губами. Позабыв о выверенной стратегии обороны, Вэй Усянь по наитию раздвинул ноги, чтобы Лань Ванцзи удобно пристроился между них и придавил своим тяжелым телом, состоящим из литых мышц, и этот жест немного выбивался из числа тех, которые используются для защиты своей чести и достоинства. Бугорок, выпиравший из штанов, потерся о бедро, и Вэй Усянь севшим от возбуждения голосом промямлил:

— Ханьгуан-цзюнь, а вы используете верную тактику, чтобы обезоружить меня. Можете делать это почаще?

Лань Ванцзи грозно взглянул на него исподлобья и приказал:

— Не безобразничай.

В янтарных глазах зажегся огонек лукавства. Безусловно, второму Нефриту нравилось все это. Нравилось, когда Вэй Усянь намеренно выводил его, возбуждал игривыми выходками, нарывался на иступленную страсть. Порой они вели себя как два похотливых кролика, застрявших у черта на куличиках, но у них имелся один очень весомый довод, позволяющий им без лишних угрызений совести оглушать всю округу дикими стонами, — слишком длительной и мучительной была их разлука в прошлом. Поэтому зачастую Лань Ванцзи просыпался с заплывшими от недосыпа глазами и покрытый с головы до пят пунцовыми метками, а Вэй Усянь и вовсе отказывался вылезать из кровати, сетуя на то, что из-за чужого усердия у него прострелило поясницу. Но тем не менее, невзирая на все неудобства, они никак не могли насытиться и прекратить предаваться греху.

Набухший ком, повинуясь зову плоти, рухнул с сердца в пах. Вэй Усянь, отринув застенчивость, возжелал сию же секунду переполошить всех зверей и птиц своими криками и, машинально облизнув губы, принялся и дальше строить из себя несчастного юношу:

— Ах, я виноват, господин, и заслужил самое суровое наказание, — он запричитал, манерно положив руку на лоб, а затем, на секунду выходя из образа, подмигнул и заурчал: — Накажите меня, господин, достаньте свой нефритовый жезл и как следует отшлепайте по губам за мою дерзость.

Лань Ванцзи издал смешок, поскольку Вэй Усянь чересчур вжился в роль и, заигравшись, начал нести откровенный бред, приправленный слезливыми всхлипами и пикантной пошлостью. И все же этот бред сработал. Зарычав, Лань Ванцзи, ослабил ворот его одеяний, впился зубами в венку, пульсирующую на беззащитной шее, оставил укус под кадыком и сразу же провел по нему языком, сплетая кружевную паутину на коже. Вэй Усянь прогнулся, развел ноги шире, притираясь к чужой промежности, и простонал.

— Разве это наказание?

Внезапно он оказался выдернут из наслаждения утробным голосом сумасшествия. Вместо розовой дымки комнату окутал серый смог. Эмоции изменили краски. Поцелуи в яремную ямку, поглаживания на бедрах, прерывистое дыхание на груди, чарующий блеск янтаря — все поблекло стараниями явившегося Вэнь Сюя. Вэй Усянь с презрением зыркнул на него и упрямо приник к губам Лань Ванцзи, вылизывая кромку зубов, ребристое нёбо и гладкие стенки рта. Стыдно сказать, но за прошедшие дни он свыкся с существованием соглядатая и с тем, что возбуждению сопутствовало отвращение, поскольку почивший муж высовывался из своей норы в самый неподходящий момент. И иногда в его голове проскальзывали темные и странные мыслишки — жаль, что Вэнь Сюй лишь галлюцинация. Жаль, что эта вонючая короста не видит, как выглядит настоящая, а не фальшивая страсть.

— Ты удовольствие дерьмово имитировал, а с имитацией счастья и подавно не справишься.

Вэй Усянь смял ягодицы Лань Ванцзи, вжимая его в свой пах, толкаясь навстречу бедрам, усиливая трение и показательно ухмыляясь Вэнь Сюю.

— Он не верит тебе, ты же видишь.

Черта с два. Он не будет плясать под дудку Вэнь Сюя и слушать абсурдную ересь. Однако его разум уже упустил нить рассудительности, и Вэй Усянь, покоряясь перепуганному, как заяц, сердцу, всмотрелся в глаза Лань Ванцзи и разглядел в них волнение. И в самом деле не верит? Самообладание пошатнулось и, грохнувшись со скалы, разбилось. Красные губы затряслись на побледневшем лице. Тьма внутри, робко подчиняясь настроению хозяина, заверещала. Алые крапинки в серой радужке увеличились и заполонили собой сталь. Рука аукнулась болью. Разъярившись, Вэй Усянь грубо вздернул второго Нефрита за грудки, перевернулся, меняя позу, и оседлал его талию. Лань Ванцзи и слова против не сказал, хотя, конечно же, без труда мог вернуть себе преимущество, но охотно разрешал Вэй Усяню доминировать и чинить произвол и беспорядок. Он приоткрыл рот, впуская в него пальцы, тщательно обсосал их, не разрывая зрительного контакта, и проговорил:

— Мне пора на работу.

В противовес своему утверждению он не предпринял попытки освободиться, а наоборот — вскинул таз и взгромоздил руки на зад Вэй Усяня. Тот нарочно скуксился, не желая сдавать позиции, и, крепче стиснув стройную талию бедрами, мысленно отметил, что второй Нефрит хоть и преподносил себя как добросовестного и пунктуального работника, все же в данную секунду лапал его ягодицы и даже умудрился забраться одной рукой под штаны. Прежнюю злость затопило еще более бесстыжее вожделение. Вэнь Сюй больше не тявкал и вообще выпал из поля зрения, усевшись где-то в углу комнаты и скрестив руки на груди. Узрев в этом новый повод поозорничать, Вэй Усянь склонился к Лань Ванцзи, оторвал его ладонь от своей задницы и, положив ее на свой член, командным тоном произнес:

— Будь паинькой, Лань Чжань, и пообещай, что вечером мы продолжим.

Лань Ванцзи незамедлительно ответил:

— Продолжим.

В душе загорелось нечто темное, развратное, блудливое. Если желание связать второго Нефрита, раздеть догола и высосать из его тела все соки, довести до умопомрачения — это грех, то Вэй Усянь совсем не против согрешить и провалиться прямиком в ад за все провинности. Он съехал немного вниз, так, чтобы член Лань Ванцзи упирался ему в ягодицы, обхватил пальцами его лицо и, подтянув к себе, прошипел:

— Пообещай, что выломаешь дверь с ноги, сорвешь с меня всю одежду, повернешь к стене и трахнешь. Пообещай, что я надорву глотку, выкрикивая твое имя. Пообещай, что не выпустишь меня из своих объятий, пока я не потеряю сознание.

Уши второго Нефрита алели. Рука бесконтрольно двигалась на члене Вэй Усяня, лаская через ткань штанов. Лань Ванцзи приблизился вплотную, отчего ресницы и волоски, выбившиеся из причесок обоих после длительной возни, заколыхались. Он молчал, с упоением вслушиваясь в тяжелое дыхание Вэй Усяня, проверял его терпение на прочность и спустя бесконечное количество секунд выдохнул:

— Обещаю

Но Вэй Усяню этого показалось мало.

— Скажи полностью.

Он снова качнул бедрами, проезжаясь по члену, и уничижительно глянул на Вэнь Сюя, затаившегося поблизости. Тот весь подрагивал от злости и исходил слюной, завидуя, что его муж ерзает на Лань Ванцзи, а не на нем. Вэй Усянь возликовал и в то же время ужаснулся — кем нужно быть, чтобы вызывать ревность и зависть в бестелесном видении больного мозга?

Лань Ванцзи, обняв его за талию, выполнил приказ, хоть и не совсем так, как ему велели, пустившись в импровизацию:

— Я каждую ночь буду трахать тебя так, что утром ты будешь умолять о продолжении.