Глава 17. Восставшее из пепла (1/2)

Гермиона плохо спала и в очередной раз распахнула глаза, садясь резко на кровати, оттого что ей почудилось, будто в соседней комнате что-то скребётся о пол. Замерев и прислушавшись к ночной тишине, она ощущала, как сон мгновенно сходит с затуманенного разума, а через полминуты медленно запрокинула голову назад, позволив тяжёлым растрёпанным кудрям свалить её вниз, обратно на подушку. Уставившись в потолок и не чувствуя больше сна ни в одном глазу, Гермиона снова задумалась о прошедшей встрече с Томом и Антонином.

Она рассказала ему практически всё.

Верный шаг был совершён или стоило половину карт держать в рукаве?

В течение нескольких дней Гермиона лихорадочно соображала над их разговором, пытаясь понять, смогла ли заинтересовать Тома так, чтобы он поддерживал с ней связь на постоянной основе, или тем самым она отдалила его от себя, из-за чего тот, получив всю необходимую информацию, решит сам заняться поиском и исследованием того, что ему нужно.

С той встречи она больше не виделась ни с Томом, ни с Антонином, получив от последнего только короткое послание, в котором было указано, что оба покидают Берлин на несколько дней. Узнать об итогах прошедшей встречи было не от кого, но где-то в глубине души Гермиона была уверена, что всё вышло так, как было бы лучше всего — после разговора по душам Том должен был проникнуться к Гермионе и мало того, что заинтересоваться её занятием, но и наверняка посчитать, что у неё припасено множество секретов, без знания которых поиски Тома могут стать усложнёнными.

Если, конечно же, он не решит воспользоваться поразительными способностями своего приятеля, который и так очень чутко и почти впритык ходит за её самой сокровенной тайной по пятам, грозясь обрушить хоть какое-то подобие плана, как ей и Антонину действовать дальше. Легко догадался о крестражах и быстро нашёл информацию о них, мгновенно понял, что её и Антонина связывает что-то большее, чем просто какие-то совместные дела и липовые ухаживания, распознал в ней самозванку, что-то скрывающую ото всех, — может быть, с таким успехом он поможет ей найти хоть что-то о таинственном Амон-Рухе? На протяжении долго тянущихся дней ни крупицы информации она нигде не может найти, и почему сразу не сообразила о подобной авантюре, когда Джонатан заходил к ней? Уверена, о цене они бы точно договорились, учитывая то, что он сам предложил ей подобрать взаимовыгодное предложение, которое принесёт пользу как ей, так и ему.

Написанное Марте письмо не получило никакого ответа — Гермионе в какой-то момент даже показалось, что все связи с ведьмой — тлеющий плод её воображения. Казалось, это было так давно, что в памяти почти выгорело, лишь оставляя необычайно красивый угольный пепел — этим ярким выразительным цветом она подводила по утрам глаза, той самой краской, которую сунула ей Марта, а в последние дни одиночества опускала взгляд со своего отражения в зеркале на ладонь, пальцами сдавливала кончик и небрежно измазывала кожу, будто желая, чтобы уголь впитался в неё, проникая внутрь меркнущими воспоминаниями, которых оставалось так мало, настолько они превратились в эфемерные, что течение жизни преобразилось в жирную блёкло-серую кляксу.

Нескончаемый пепел воспоминаний — такой удушающий, доводящий до скуки и тени раздражительности, что накануне она снова стояла перед зеркалом в ванной комнате, глазами зацепила нож, не помня себя сжала в ладони и провела острым концом по другой. Лишь на четвёртом медленном разрезе Гермиона осознала, что старательно рассекает кожу, мгновенно покрывающуюся кровью и заливающую всю поверхность ладони, а в теле эйфорически почувствовала разлагающуюся ноющую боль, будто вдыхающую в неё свежий глоток воздуха и спектр умерших эмоций.

Она не вспоминала, как обещала себе и Антонину, что больше такого не совершит, а лишь пропадала в экстазе от того, что по-настоящему может чувствовать, и это было странно-ошеломительно — на языке и губах ощущать вкус жизни. Она не помнила, как выронила в медный таз окровавленный нож, вышла из комнаты и устремилась в спальню, чтобы рухнуть на кровать и сомкнуть глаза. И эта ночь мучила её, подсовывая странные силуэты и картины, заставляя ворочаться с бока на бок, сминать руками и ногами одеяло и вздрагивать от мнимого шума, раздающегося в соседней комнате.

Возможно, уже близился рассвет — не понять, ведь окно плотно зашторено, — а Гермиона не могла спокойно спать.

И сейчас, устав разглядывать потолок, она лениво поднялась, оставив постель незаправленной, зашла в ванную комнату, чтобы умыться, и лишь вскользь посмотрела на грязный нож. Включив воду и притянув раненую ладонь открытой стороной к глазам, Гермиона дёрнула уголком губ, начиная испытывать болезненность в руке, прояснившуюся после сна, а затем принялась умываться, жадно впитывая в себя пощипывания от соприкосновения ран с водой. Затем она схватила краску и углём подвела глаза, нервно сдавила маслянистую субстанцию, подсознательно впитывая образ той, кто внёс эту краску в её жизнь, а после бросила на тумбу и вышла в гостиную.

Гермиона намеренно не включала свет, довольствуясь лёгкой полутенью одной рыдающей свечи, дальше всех стоящей от окна, заварила чай и накинула на себя мантию, сонливо поёживаясь в плотной бархатной ткани, — почему-то тревожно и достаточно зябко. Устроившись за столом, она поднесла чашку к губам, сделала глоток, как вдруг ощутила, что чары, стоящие на доме, сигнализируют о распознании их, но последующего вторжения не происходит.

Гермиона сразу поняла, кто это мог быть, потому незамедлительно поднялась, взмахнула рукой, зажигая неподалёку от окна ещё одну свечу, и, порхнув мантией, быстро прошла в маленькую прихожую, пропуская то ли слишком позднего, то ли очень раннего гостя на территорию. Распахнув дверь, она убедилась, что её подозрения верны — перед ней стремительно выросла высокая фигура Джонатана Эйвери, тенью спадающая от горящего вдалеке фонаря, освещавшего подъездную дорожку, которую за мгновение он пересёк так быстро, словно его подгонял сам ветер, чтобы переступить порог её дома, находя в нём то ли укрытие, то ли необходимую отдушину.

Только он замер, не переступая порога и всматриваясь ей в глаза — точно в глаза, а не переносицу, как хитро он делал это раньше, — а взгляд настолько заворожен и оттенял чем-то странным и даже пугающим, что Гермиона под его натиском невольно отступила на шаг назад, не понимая, друг или враг сейчас переступит её порог. Какую новость он принёс: хорошую или плохую? Вид искажённой из-за тени улыбки ввёл её в замешательство, и лёгкая тревога принялась аккуратно проникать в нутро её леденящего царства, где оживился прозорливо охраняющий снежный дракон, вопрошающе приподняв голову и заставив повторить Гермиону этот жест.

Глаза Джонатана были широко распахнуты и пусты, но одновременно таили в себе что-то настолько вязкое и глубокое, из-за чего Гермиону не покидало чувство, будто в них заключены все секреты и истины мироздания — как они пугающе чисты и опасливо сверкали чем-то громоздким и невыразимым, что она не в состоянии была вынести, потому не своим тоном выдавила, чтобы нарушить тишину и разорвать этот таинственный секрет, вызывающий тревогу:

— Что... случилось?

Не отводя от неё взора, он медленно, как во сне, потянулся в карман плаща, что-то нащупал в нём, а после неторопливо вытащил исписанный пергамент и протянул ей. Дрогнувшей ладонью, глубоко исцарапанной ножом, Гермиона молча приняла его, развернула и бросила беглый взор на первые строчки.

Её схватил озноб, а мантия показалась ледяной коркой, не способной больше согревать — буквы, написанные почерком Тома, поплыли перед глазами, а смысл никак не желал усваиваться разумом, вздрогнувшим то ли от глубокого непонимания, то ли от удушливого страха.

Прямо сейчас на её глазах Джонатан Эйвери достал из своего кармана пергамент, когда-то исписанный Томом о секрете, который ей с Антонином в этом времени приходилось беречь и намёки на который неделю или две назад она безжалостно сожгла, превратив в сыпучий пепел.

Как, чёрт подери, это возможно?!

Как, чёрт бы его побрал, он это сделал?!

Гермиона скользнула взглядом до конца пергамента, а затем подняла на Джонатана невероятно ошеломлённые глаза.

У неё не то что не хватало слов — все мысли враз будто разлетелись и устремились прочь искать границы вселенной, но точно не желая вернуться в голову назад. Она даже не понимала и не разбирала, что чувствует, но пальцы, сжимающие плотную бумагу, омертвели, а тело превратилось в каменное изваяние, и лишь глаза жадно проследили за тем, как Джонатан медленно опустил голову, прячась за густотой соломенных кудрей, и, опасно сверкая принявшими странный блеск зрачками, исподлобья принялся рассматривать её.

Будто вечность они смотрели друг на друга, пока Джонатан ещё сильнее не опустил подбородок, из-за чего его взгляд превратился в по-настоящему не сдерживаемый, пугающий и заставляющий Гермиону окончательно обездвижить свой — ни одна мысль так и не теплилась в голове, пока она не ощутила, как в ледяных чертогах встрепенулся снежный сторож, впервые за очень длительное время тяжело расправляющий крылья, со звоном сбрасывающий с себя мелкие льдинки и, взбунтовавшись, призывающий что-то предпринять.

До разума так медленно и будто неуклюже пыталось добраться осознание происходящего, в то время как Джонатан уже переступил порог её дома, аккуратно вытащил из её оцепеневших пальцев свой пергамент, убрал во внутренний карман, неторопливо сомкнул ресницы и сквозь ворох соломы посмотрел на раненую ладонь, выгибая тонкие губы в странной, но довольно тёплой улыбке.

Как много он думает? Как много узнал? О чём догадался? Насколько близки его мысли к истине? Что он готов предпринять?

Друг или враг затаился в стальных, протыкающих насквозь глазах?

Снежное существо внутри мгновенно пришло в трепет, нетерпеливо забилось крыльями, чем резко оживило Гермиону, которая, не смея взглянуть в глаза гостю напротив и заранее выдать тем самым последующую реакцию, в миг сделала широкий шаг прямо на Джонатана, с невероятной силой толкнула его локтем в живот, отвлекая и в этот же момент доставая волшебную палочку из мантии, и бросилась преследовать то ли нелепую, то ли жизненно необходимую одну-единственную мысль, полностью разорвавшую разум — сейчас же сгинуть от этого прозорливого волшебника прочь.

Она не готова — к такому сейчас она точно не готова.

Не помня себя, почему-то сильно и слишком долго, будто он — нерушимая скала, она упиралась в него плечом, полагая оттолкнуть и стремительно выскочить в распахнутую дверь, только не сразу поняла, что тот неуклонно загородил проход, вцепился ей в рукав мантии, и когда заветный свет фонаря, маяком манящий вырваться на улицу, потонул в тени, Гермиона осознала, как грубо Джонатан оттолкнул её назад и уже выставил волшебную палочку перед лицом. Лишь мгновение под натиском она пятилась назад, но в следующую секунду чуть наклонилась и со всей силы оттолкнула того в сторону, из-за чего он сбил прицел, выпустив золотистую искру мимо, и наконец-то отшатнулся, ударившись головой о дверной косяк.

Но чёрт бы его побрал — Джонатан ловко ухватился за подол почти упорхнувшей мантии и рывком дёрнул на себя, а Гермиона уже обернулась, снова попятившись и едва удержав равновесие, и угрожающая вспышка снова пронеслась мимо, выскочив наружу. Та мгновенно бросила заклятие в ответ, чтобы Джонатан отцепился, и совершила огромный рывок вперёд, но тот молниеносно уже перехватил её за рукав и снова дёрнул на себя, из-за чего Гермиону встряхнуло и покачнуло, а после она запнулась и повалилась на порог, свободной ладонью пытаясь найти опору, чтобы тут же подняться и отбиться.

Он уже схватил её за мантию на плечах, а Гермиона раненой птицей забрыкалась так сильно, что его хватка постоянно ускользала, но только она привстала с одного колена и повернула палочку в его сторону, как тот всем весом повалил её обратно вниз, заламывая ладонь и сбивая прицел. Оборонительная вспышка врезалась в стену и рассеялась, в то время как оба повалились на порог, где Гермиона пыталась развернуться, размахивая руками, а Джонатан только сильнее до боли стискивал запястье и телом взбирался на неё, чтобы как можно скорее полностью обездвижить.

Как только оружие было вышвырнуто им в сторону, а его палочка больно уткнулась ей в шею, Гермиона замерла и широко распахнутыми глазами уставилась на противника, придавившего ей одно запястье коленом и нависшего страшной тенью прямо перед её лицом. Тяжело дыша, он сдунул с глаз ворох кудрей, обличая дикий взгляд, направленный прямо на неё, и та невольно брыкнулась в его цепкой хватке, на что получила более сильное укалывание остриём палочки, и грузно выдохнула, ощущая, что готова скорее потерять сознание, чем выдерживать опасно сверкающий взор, способный, наверное, в мгновение убить, как василиск.

В следующую секунду по телу начала проноситься слабость — от конца палочки раздалась слабая волна чего-то тягучего и незыблемого, чему хотелось поддаться и позволить окутать себя в объятия. Чужая хватка стала казаться мягкой, пальцы — до невообразимого ласковыми и тёплыми — неизвестное ей заклинание будто вело к эйфорическому забвению, — а прерывистый тихий тон прозвучал так отдалённо, что она не сразу смогла разобрать слова и осознать смысл.

— Ещё раз дёрнешься, и станет больно.

Гермиона лениво отвернулась, с несвойственным безразличием ощутив себя побеждённой, и устало опустила ресницы, после чего Джонатан молча выпрямился над ней, не сводя пристальный, опасно сверкающий взгляд, затем резко осмотрел улицу, где, к счастью, в это раннее мрачное утро так и не показался никто, а после призвал к себе палочку Гермионы и спрятал во внутренний карман.

— Как ощущения? — с хрипом поинтересовался он, снова опуская на неё взгляд, сменившийся с безумного на более ясный и смягчённый.

— Слабость, — размякшими губами еле вымолвила та, пытаясь шире распахнуть ресницы и поднять на того глаза.

— Перестарался, извини, — шумно выдохнул Джонатан и легко слез с неё, освобождая от оков.

Извини? Плавящийся будто в перистых мягких облаках разум абсолютно не хотел соображать, но Гермиона точно чувствовала, что это не то, что он должен был сказать ввиду всех обстоятельств.

Она тут же попыталась поднять голову, чтобы совершить рывок и выпрямиться, но вместо этого лишь слабо дёрнулась в неуклюжей попытке и подогнула колено — тело вялое и непослушное, но пребывающее в приятном, вызывающем улыбку оцепенении. Подобное состояние она знала как достигнуть зельем, но никак не заклинанием, и как-то глупо хотелось уточнить именно об этом, а не занять голову более важными проблемами. Рассеянное внимание определённо было действием магии, и сейчас Гермионе всего лишь хотелось ощутить себя на чём-то более привычном, вроде стула или кровати, а не лежать на полу, где за шиворот нагло просачивался морозный осенний ветер.

Словно в ответ на её желание Джонатан обступил её, опустился вниз над головой, просунул ладони за подмышки, сминая плотную ткань мантии, и потянул её сначала на себя, затем начал выпрямляться вместе с ней вверх. Ноги едва ли были послушными, но пол под ботинками она более-менее чувствовала, только стоило Гермионе попробовать сделать шаг, как она стремительно подогнула не держащие её колени и тут же была перехвачена за плечи. Тот затащил её за порог, палочкой закрыл входную дверь и повёл, точнее даже почти понёс, в гостиную. Усадив её в кресло и осторожно поправив за ботинки ноги, чтобы они приняли более естественную позу, Джонатан сначала возвысился над ней, а затем притянул ближайший стул и занял место буквально в нескольких десятках дюймов от неё.

— Где остальные пергаменты? Сожгла?

— Как ты?.. — невольно поморщившись, начала Гермиона непослушными губами, но тот довольно твёрдо, но вежливо перебил.

— Позволь, вопросы в этот раз буду задавать я.

Гермиона с усилием оттолкнулась макушкой от мягкой спинки и посмотрела в ясные глаза напротив, уцепившись за мысль, что необходимо собрать сейчас всю волю на то, чтобы рассудительно соображать.

— Не очень удобно отвечать в таком состоянии...

— Скоро пройдёт, правда, будет немного неприятно, — внимательно блуждая по её очертаниям, спокойно отозвался тот.

— Откуда это заклинание?

Джонатан ничего не ответил, продолжая рассматривать её, затем глубоко втянул в себя воздух и повторил вопрос:

— Всё пергаменты сожгла?

В этот раз Гермиона зачем-то решила не отвечать, теперь взаимно пристально рассматривая его.

— Не согласна поговорить? — слегка приподняв бровь, через несколько секунд поинтересовался он.

Та устало вздохнула, пытаясь сообразить, как ей дальше поступать, но слабость и рассеянное внимание были совсем не союзниками в этом.

— Для начала мне бы прийти в себя.

— Чтобы снова предпринять попытку сбежать?

Наконец Гермиона ощутила, что её взор становится твёрже и острее, но в дополнение ко всему стал появляться неприятный шум в ушах.

— Не зная, чего от тебя ожидать, не стала рисковать.

— Если бы я пришёл с более плохими намерениями, то после всего вряд ли мы сидели бы напротив друг друга во вполне располагающей обстановке, — мягко отозвался Джонатан и бегло обвёл взглядом видимую ему сторону гостиной, после чего вернул к ней цепкий взор.

— Извини, но о своих намерениях ты не сообщил, — с холодом в голосе заметила Гермиона.

— Ты бежала не из-за этого, — сменившимся на усталый тоном сообщил Джонатан. — Просто испугалась.

— Повторю, что ты не сообщил о своих намерениях, — настаивала та.

— Тебе есть что скрывать и за что переживать, — не отступал тот, и Гермиона буквально ощутила себя некой линией, которую мягко и очень аккуратно пытаются выгнуть.

— Да, поэтому я сожгла пергаменты, — спустя несколько мгновений тишины сообщила она и сильно поморщилась, ощутив, как в голову начала врываться боль. — Какого чёрта?..

Джонатан почти незаметно поджал губы и выдохнул:

— Потерпи немного. В принципе можем подождать, если расскажешь, где пепел, ведь, полагаю, ты сжигала их в своём камине обычным огнём.

— Я не чистила его, — честно призналась Гермиона и медленно согнулась пополам, тяжело перенося головную боль.

Пока она полностью погрузилась в мучения, отходя от странного заклинания, Джонатан скрылся из зоны её видимости и лишь спустя несколько минут снова появился, замелькав подолом плаща перед глазами. Гермиона неохотно подняла выше стеклянный от застывших слёз взор, чтобы поймать изучающий взгляд, и, хрипло выдохнув, возмущённо прошептала:

— Что за чёрт?..

— Прости, видимо, излишне перестарался, — медленно сомкнув ресницы, с искренним раскаяньем отозвался Джонатан, а затем оживился и с тенью воодушевления продолжил: — Есть какие-нибудь травы? Могу заварить.

— Не уверена, что это поможет, — прокряхтела та, снова хватаясь за голову.

Тот на некоторое время замер в неподвижности, затем произнёс:

— И всё же?

— В крайнем шкафчике была настойка из полыни. Проверь.

Некоторое время сквозь шум в ушах Гермиона слышала, как Джонатан роется по шкафчикам, заваривает чай и ставит посуду на стол, после чего она наконец попробовала подняться на ноги, и от попытки снова ощутила, насколько они ватные и не особо послушные. Приложив все усилия на то, чтобы выпрямиться, она неторопливо прошла к столу и, поправив мантию, опустилась на стул, в то время как Джонатан пододвинул к ней чашку, благоухающую настойкой полыни, а затем ногой придвинул стул и сел напротив Гермионы.

Пара минут прошли в тишине — Гермиона потягивала чай и устало смыкала глаза, пока головная боль не стала отходить на дальний план. Джонатан заметил изменения в её состоянии, потому позволил себе заговорить первым.

— Ты понимаешь, что если бы я направился сразу к Тому со всем этим, то он свернул бы Антонину голову? Это в лучшем случае.

— Скорее, теперь понимаю, почему пергаменты были направлены Антонину, а не тебе, — слабо отозвалась та, в очередной раз притягивая чашку к губам.

Тот некоторое время что-то соображал, затем выразил согласие.

— Наверное, ты права. Будь он на моём месте, то сразу понёсся бы к нему. Но, хочу отметить, плохая у вас конспирация.

— Может быть, кто-то сильно суёт свой нос в то, что ему знать не следует? — почти раздражённо возразила Гермиона, с выразительным стуком опуская чашку на стол и переводя угрожающий взгляд на собеседника.

Джонатан слабо усмехнулся, опуская глаза вниз, затем снова поднял их и простодушно ответил:

— В наше время приходится быть в курсе всего.

— Наверное, плохо спишь, — не удержалась та от иронии.

— Очень хорошо сплю, — приподняв брови, мягким тоном не согласился он.

— Учитывая, что уже почти утро, очень сомнительно, — с нескрываемым недовольством настаивала Гермиона, на что тот снова усмехнулся, почему-то не испытывая никакого взаимного раздражения.

Может быть, и она зря так настроена к собеседнику?

Немного подумав на этот счёт, Гермиона тряхнула копной тёмных волос, расправила плечи, ощущая, как тело наполняется утраченной ранее силой, и глубоко вздохнула, заглушая поверхностную раздражительность.

— Хорошо, раз ты узнал то, что тебе не следовало, может, посвятишь меня в свои планы насчёт этого? Не знаю, насколько ты понял, но любой ценой Том не должен ни о чём узнать, и соблазн предпринять попытку стереть тебе память, пока не поздно, очень даже велик.

— Был бы он так велик, ты бы об этом промолчала, — со смешком возразил Джонатан, но резко посерьёзнел и продолжил: — Я прочитал и понял ровно то, что описано в том пергаменте. Кстати, какой он по счёту?

— Третий.

— А должно быть?

— Четырнадцать.

На мгновение он чуть приподнял брови, выразив удивление, а затем задумчиво опустил рассеянный взор на поверхность стола, что-то соображая. Гермиона некоторое время следила за ним, после чего продолжила:

— Откуда у тебя этот пергамент?

Джонатан медленно поднял на неё глаза, тяжело выходя из задумчивости, и легко ответил:

— Опрометчиво было сжигать пергаменты в обычном камине обычным огнём. Вполне вероятно, что остальные части смогу восстановить даже из пепла.

В этот раз теперь у Гермионы брови взметнулись вверх от удивления: о подобной возможности она ни разу не слышала — даже не могла приложить ума!

— Ты некромант? Может быть, ещё мёртвых умеешь воскрешать? — на полном серьёзе поинтересовалась она, на что тот мгновенно звонко рассмеялся, а та продолжила: — Иначе ты меня пугаешь.

Джонатан быстро затих, опуская рассеянный взор на стол, после чего спокойно ответил:

— Могу объяснить это тем, что всех секретов магии не изучишь, и у каждого своё направление копания в ней...

— Твоё любопытство когда-нибудь доведёт тебя до могилы, — скептично заметила Гермиона.

— Пока я сталкивался со случаями, что, наоборот, оно спасало. Полагаю, Антонин или Том рассказали уже, в какой мы ситуации?

— Да, я знаю, — кивнула она и до конца осушила чашку. — Но не знаю, что решили предпринять и куда оба направились.

— Раз не сказали, значит, считают, что тебе не следует об этом знать...

— Эй, — тут же встрепенулась Гермиона и направила на собеседника колючий взгляд, — так не пойдёт. Я имею право знать, что происходит вокруг Тома, и чем больше у меня будет информации, тем правильнее и надёжнее я выполню задачу, возложенную им на меня.

— Хм, — Джонатан на несколько мгновений задумался — или сделал вид, что задумался? — после чего прямо посмотрел на неё и вкрадчиво произнёс: — Ты решила принять моё предложение о взаимовыгодном сотрудничестве?

Как осторожно, мягко и ненавязчиво он выгибал всю ситуацию в свою пользу — Гермиона буквально чувствовала на себе, насколько у него цепкая хватка в том, чтобы не показаться настойчивым и грубым, сохраняя вполне миролюбивую обстановку, и при этом выжать максимально выгодные условия общения.

Она нахмурилась, воспроизводя в голове ту самую встречу, когда он явился к ней по просьбе Антонина и между делом завуалированно предложил обмениваться информацией. В том, что с этим прозорливым волшебником шутки плохи, а иметь его на противоположной стороне баррикад не самое лучшее решение, ей не нужно было убеждаться — всё равно обо всём узнает сам. Восставший чудесным образом из пепла пергамент был веским тому подтверждением, потому Гермиона напрочь отказалась испытывать судьбу, однако наступательно отозвалась:

— Если ты так хорош в том направлении магии, которая меня отныне интересует, то мой ответ будет считаться положительным, когда я получу требующуюся мне информацию.

— Что тебя интересует? — мгновенно спросил тот, стальными глазами пронзая её насквозь.

— Всё, что касается вот этой штуки.

Гермиона запустила ладонь под мантию и высунула куклу, которую летом ей вручила Марта, заставив нацепить и никогда не снимать.

— А как же первоисточник? Кто-то же отдал куклу тебе — нет никакой возможности узнать?

— Первоисточник, судя по всему, отказывается что-либо прояснять мне об этом.

— Хорошо, таковы твои условия, — глубоко вздохнул Джонатан, бросив скользящий взгляд на стол, затем вернул его к собеседнице и с твёрдостью заявил: — Я попробую что-нибудь найти об этом, но прежде мне необходимо знать всё, что с этой куклой связано: откуда она у тебя, что тебе говорили о ней и прочее.

— Я расскажу, — согласно кивнула Гермиона, пряча обратно под мантию куклу.

— Теперь мои условия, — вкрадчиво продолжил он. — Полагаю, кукла — часть произошедшей истории, связанной с Томом, из-за чего ты мне и так расскажешь обо всём и в условия это не будет входить, поэтому посмею выдвинуть следующее.

Та заинтересованно склонила голову набок, пока тот выдерживал паузу, очевидно, формулируя мысль.

— Что тебе нужно? — после затянувшегося молчания нетерпеливо спросила Гермиона.

— Хочу попросить, чтобы ты оставила Антонина в покое.

Его взгляд не изменился, но она почему-то ощутила, будто он располосовал её, как она накануне свою ладонь ножом.

— Я не могу прекратить общение с ним из-за...

— Я не об этом, — покачав головой, серьёзно перебил тот. — Разве ты не видишь, что делаешь с ним? Из-за тебя он сгорает на глазах...

— Антонин не идиот, и он прекрасно знает, что я ничего не могу чувствовать...

— Он идиот, потому что не понимает, как держит в голове надежду, что свои чувства ты когда-нибудь сможешь вернуть, — тихо возразил Джонатан, не сводя с неё пытливого взора.

Гермиона долго молчала, отвечая ему напряжённым взглядом, а затем первая сдалась и пришибленно опустила глаза.

— Ты мог бы попросить у меня всё что угодно, но выбрал всего лишь заботу о друге.

— Мне ничего не нужно от других.

— Самодостаточно, — задумчиво рассудила она, приподняв бровь. — И похвально.

— Ты откажешь ему, чтобы он это точно понял? — вкрадчиво переспросил Джонатан, возвращаясь к тому, что его, теперь очевидно, искренне беспокоило.

— Откажу, — твёрдо заявила она, выпрямляясь на стуле и смело заглядывая в стальные глаза.

Тот с благодарностью кивнул и, последовав её примеру, тоже выпрямился за столом.

— Договорились. Теперь давай поговорим о главном. Расскажи мне всё с самого начала.

***<span class="footnote" id="fn_32505944_0"></span></p>

Он легко раскрыл ей все, казалось, уже давно зажившие раны.

Гермиона не думала, что, углубившись в рассказ с самого начала её истории, связанной с Томом, так отчётливо воскресит пережитые воспоминания, и, более того, сможет ощутить от них не только фантомный отголосок, поверхностно касающийся её разорванной души, но и настоящие эмоции, которые после завершения снова померкли, к счастью или к сожалению — после чрезмерно эмоциональной встряски она даже не могла этого понять.