Глава 16. Марионетки (1/2)

Она стояла у порога в своём привычном бесформенном тёмном халате, разукрашенном пёстрыми узорами, и в ладони почти незаметно сжимала чётки, туманным взором созерцая гостей. Причмокнув, она растянула морщинистые губы в кривоватой улыбке, быстрым движением сложила чётки в глубокий карман и, заговорив таким родным скрипучим тоном, поправила шерстяную шаль — в октябре в Ленинграде было промозгло и зябко.

— Проходите, детки, скорее дверь закрывайте.

Антонин обернулся и мгновенно захлопнул дубовую дверь, затем снова взглянул вглубь парадной, по лестнице которой неторопливо спускался сгорбленный домовой эльф, шаркая домашними тапочками.

— Добрый вечер, Марта, — чуть поклонившись, вежливо заговорил Том, но Антонин, как и сама Марта, отчётливо слышал в его голосе тон, преисполненный глубочайшим уважением и признанием. — Прошу извинить за столь позднее прибытие...

— Проходи, зайка, снимай пальто, Горбун займётся твоими вещами.

В этот момент эльф уже подошёл к гостям, задрал голову, насколько позволяла ему горбатость, и протянул тоненькие ручки к Тому, желая забрать у него пальто, на что тот легко вручил ему и сделал несколько шагов вперёд, бегло оглядывая окутанную сумраком парадную.

— Тоша, — голос Марты немного изменился и наполнился воркующими нотками чего-то родного, но уже забытого — этот дом всё так же почему-то становился чужим, как и его хозяйка, которая сухим скрипучим тоном, тянущимися ладонями и созерцающими туманными глазами, будто покрытыми мутной плёнкой, не выпускала его окончательно и безвозвратно.

Антонин подошёл к ней и осторожно обнял, ощутив привычную худобу, невысокий рост ведьмы и хрупкие плечи, спрятанные за слоями плотных пёстрых тканей. Она всегда была так тепла, сквозила чем-то родным и в этот момент необходимым, что почему-то от одного прикосновения он чувствовал себя не повзрослевшим молодым человеком, а маленьким ребёнком, который так долго копил в себе тяжесть всей жизненной ноши, копящиеся и больно сдавливающие глотку чувства, невыразимые и слишком глубокие, в один раз вспыхнувшие эмоции, что хотелось упасть на колени, прижаться к домашнему платью, вдохнуть родной аромат вещей и, едва сдержав пелену в глазах, не заплакать.

Впервые в жизни он ощутил, насколько велика его ноша и какое ему досталось неимоверно тяжкое бремя. Впервые в жизни ему захотелось рассказать Марте всё, что у него неожиданно вспыхнуло в груди и начало прожигать дыру, причиняющую нестерпимую боль. Впервые в жизни ему стало необходимо услышать её слова, предостережения и узнать, что впереди всё будет хорошо, хотя с подступающим ужасом явственно осознавал, что до этого слишком далеко.

Сильный и стойкий снаружи, он всего лишь хотел чувствовать защиту внутри.

Перед Мартой он чувствовал себя слабым, будто враз обнажённым, стоило ей прикоснуться к его бокам, приобнять и воркующим тоном проговорить:

— Скучала, дорогой мой, очень скучала.

Она слабо похлопала его по спине, затем отпрянула, всего лишь скользнула по его лицу туманным взором, а Антонин уже ощутил, как сдавил скулы от того, что ком в горле оказался слишком болезненным, потому медленно прикрыл глаза, глубоко беззвучно вдохнул, преодолевая охватывающую боль, и принялся собирать всё самообладание, вспоминая, что он уже не маленький мальчик и его сил хватит на то, чтобы всё решить и преодолеть.

Просто для Марты он всегда останется таким маленьким, тёплым и жаждущим защиты.

Это всего лишь потому, что она сильнее его.

Она сильнее всех их вместе взятых.

— Привет, Горбун, — посмотрев на эльфа, поздоровался Антонин, на что тот, закончив с помощью левитации вешать пальто гостя, медленно обернулся и, пряча улыбку в пол, поклонился.

— Рад видеть, маленький хозяин, — заскрипел он и немного выпрямился, а затем быстро (насколько позволяла старость) засеменил в угол и вернулся с тапочками в руках — это была их сложившаяся традиция, и впервые Антонин ощутить её ценность.

Разувшись, он позволил Горбуну подставить к нему тапочки и поочерёдно надел их, в то время как Марта уже засеменила к лестнице, ведущей наверх.

— Ступайте за мной.

Антонин быстро снял дорожную шляпу и плащ, отдал Горбуну и направился вслед за Томом по лестнице, а когда они оказались на втором этаже, то тут же прошли в комнату, за которой была расположена небольшая гостиная, куда обычно Марта приводила в первую очередь гостей. Он не удивился, заметив на небольшом столике возле кресел и дивана два стакана молока и вазочку с конфетами, потому после пригласительного жеста Марты с удобством занял одно из кресел и притянул к себе молоко — оно было холодным, но так же, как и присутствие Марты, необъяснимым образом успокаивало и согревало.

— Пей, — обратилась она к Тому, когда он занял место на диване, а сама Марта обошла другое кресло и замешкалась, поправляя платье и шаль, прежде чем опуститься в него.

Том молча пододвинул к себе стакан — он уже знал, что в этом случае возражения не принимаются, ведь ведьма точно знала об их прибытии заранее, и всё уже было подготовлено, как и ответы на ещё не слетевшие с языка вопросы.

— Благодарю, — после выпитого стакана молока наконец заговорил Том, немного выпрямился и прямо посмотрел в туманные глаза Марты. — Вы отправите нас сейчас отдыхать?

— Нет, не в этот раз, дорогой. Завтра в ночь вы вернётесь в Берлин, поэтому не будем откладывать разговор на потом.

— Эм-м, — заговорил Антонин, облокачиваясь на подлокотник, — мы планировали остаться здесь на дня три...

— Скоро передумаете, — бросив на него ответный пристальный взор, отозвалась та и, придвинув вазочку с конфетами, сухо проскрежетала: — Ешьте.

Оба молча потянулись к конфетам, и пока Том распаковывал свою, заговорил:

— Я не потревожил бы вас, если бы не веская на то причина, но в данный момент меня беспокоят несколько обстоятельств, при решении которых я точно хотел бы быть уверен, что не ошибаюсь. Вы позволите?

— Позволю ли я себе помочь тому, кто просит у меня помощи? — с тенью изумления вкрадчиво отозвалась Марта и медленно просунула ладонь в глубокий карман халата, откуда достала свои чётки и принялась перебирать их. — Разумеется, спросивший всегда получит свой ответ.

— Вы сможете ответить мне на всё? — будто смутившись, тихо уточнил Том, и у Антонина возникло ощущение, словно ему слишком неловко не только спрашивать, но и осознавать, что есть тот, кто сможет помочь.

— Если ты будешь честен с собой, — медленно кивнула Марта и протянула ему ладонь.

Том явно чувствовал себя боязливо и одновременно в предвкушении, осторожно вложил свою ладонь в протянутую и позволил её сжать. Неотрывно глядя в туманные глаза ведьмы, почти незаметно ставшей перебирать чётки подушечками пальцев, он выжидал чего-то, как вдруг Антонин заметил, что тот приоткрыл тонкие губы и шумно выдохнул, превращая взор в гипнотический и жадный.

— Закрой глаза и расслабь ладонь.

Антонин с интересом проследил за тем, как веки неохотно опускаются, а пальцы едва разжимаются, грозясь снова воткнуться в ладонь Марты, но Том медленно расслаблялся, перестал сводить брови к переносице, лишь глубоко вдыхал и с несильным шумом выдыхал воздух.

— Что ты делаешь? — поинтересовался Антонин, переводя взор на Марту, которая не стала на него отвлекаться и продолжила пристально смотреть в лицо Тому.

Он никогда не видел, что и каким образом делала Марта, потому всё происходящее было по ощущениям странным и веяло чем-то напряжённым, что Антонин даже не знал, позволительно ли ему двигаться или что-то говорить. Марта проигнорировала его вопрос, и Антонин ощутил ещё больший дискомфорт при виде того, как её туманный взор совсем превратился в прострационный — мутная пелена слепоты совсем побелела, и блеклые, слишком неестественно выглядящие чёрные зрачки, казалось, всматривались в пространство между двумя волшебниками.

Через секунду Том вздрогнул, а Марта сжала его ладонь сильнее, будто успокаивая, из-за чего тот снова принялся постепенно расслабляться.

— Тиш-ше, зайка, — почти неслышно прошептала она. — Позволь повлиять на твою жизнь.

Наступила тишина, в которой Антонин заёрзал, предчувствуя внутри какое-то противоречие от услышанной фразы — ему стало тяжело находиться в обступивших стенах, будто они вот-вот должны их всех сдавить, а ощущение чего-то накатывающего и готового вмиг обрушиться на них неумолимо не покидало. Нервы натянулись, будто на ваге нити, и Антонин не имел представления, что происходит, но хотелось, чтобы поскорее с происходящим было покончено, ибо выносить что-то невидимое и молниеносно настигающее было слишком нетерпеливо и боязливо. И когда он был готов уже приоткрыть губы и потребовать ответа от Марты, неожиданно заговорил Том:

— Сильно кружится голова. До тошноты.

Марта не шелохнулась, да и Том больше ничего не произнёс, будто какие-то фантомные ощущения его тут же покинули и сменились на другие.

— Что это? — спустя минуту тихо спросил он, чуть пошевелив бровями, будто через закрытые глаза всматриваясь во что-то.

— Ключ, — коротко ответила Марта.

— Это то самое...

— Да, зачем ты пришёл, — подхватила ведьма, и Антонин нахмурился, осознавая, что один не понимает ничего в происходящем.

— Что ты видишь, Том?

— Её кукла — ключ.

— О чём ты? Какая кукла?

— Амон-Рух — Бог примирения, властелин любви и дружбы. Это твой ключ, — тут же отозвалась Марта.

Неожиданно Том болезненно скривил губы и прошептал:

— Он горит в необъятных размеров огне.

Марта резко выдернула ладонь из руки Тома, сморгнула, и её взор перестал быть пугающим, а снова вернулся к мутному и привычному, но ещё совсем неосознанному, в то время как Том не сразу открыл глаза, но, на удивление, в тёмных радужках Антонин различил пелену проступивших слёз.

— Что это значит? — севшим голосом спросил он, с невыразимой скорбью вглядываясь в туманные глаза.

Антонин был поражён состоянием Тома и тем, как он выглядел, — такого бледного, страдальческого и отчаянного выражения лица он в жизни на нём не видел, но было ощущение, что он увидел нечто такое, что даже Тома сделало пришибленным и подавленным, из-за чего до сих пор в его глазах сверкала слёзная пелена, а в горле явно застрял болезненный ком, почему он так поморщился, когда сглатывал слюну.

Тем временем Марта покачала головой, и на секунду Антонину показалось, что она поднимется из кресла и покинет их, но, очевидно, преодолев этот порыв, всего лишь сильнее сжала чётки в ладони и выпрямилась.

— Скажите мне! — взволнованно повысил голос Том, неотрывно и жадно продолжая смотреть на ведьму влажными глазами.

Марта наконец обратила к нему такой же прискорбный взор и почти незаметно покачала головой, отказываясь объяснять.

— Скажите! — так нервно и будто не в себе выкрикнул Том, резко поднимаясь с места, из-за чего у Антонина вырвался рефлекс, и он мгновенно подскочил вслед за ним и уже упёрся ладонями в плечи друга, подсознательно ощущая, будто тот готов был броситься вперёд, чтобы буквально вытрясти ответ. — Скажите же мне!

— Том! Том, перестань! — ошеломлённо и растерянно запричитал Антонин, тряхнув того несколько раз.

Том шумно выдохнул, скривив губы будто от нестерпимой душевной боли, прекратил попытки достигнуть Марты, но по-прежнему не отводил от неё то ли горестно-изумлённый, то ли отчаянно-пытливый взгляд, который был таким незнакомым и другим, абсолютно разнящимся с образом и поведением Тома, что Антонин не сразу понял, как у него задрожали руки, а лишь ощутил это, когда тот сбросил с себя его ладони и отступил на шаг.

— Я знаю, что это... — наконец сменившимся на подавленный тоном прошептал Том, кивая. — Я, кажется, понял.

Марта никак не отреагировала, но продолжила пристально за ним следить, и когда Антонин уже решил, что та ничего не ответит, вдруг произнесла:

— У каждого есть выбор, и у тебя он тоже есть. Никто не в силах что-то накренить, за одним-единственным исключением, чьей-то волей доставшимся тебе, и если выпало так, то лучше с этим не бороться, а взять и возглавить это. Ты меня понял?

С застывшими слезами, так ни разу не скатившимися хоть одной каплей по щеке, Том кивнул, сдавил скулы, превратив губы в тонкую полоску, и ещё на один шаг отступил от кресла.

— Понял, — шумно выдохнул Том, очевидно, переведя дыхание и вернув себе голос. — Они же разрушат всё...

— Я и говорю: если так, то не лучше ли это возглавить?

Взгляд Тома значительно прояснился, а чёрные зрачки, неотрывно следящие за ведьмой, сузились.

— Спасибо, — ошеломлённо-признательно прошептал он и наконец перевёл невидящие глаза на Антонина.

— А теперь оба ступайте в кровать. Утро вечера мудренее.

Антонин выдержал на себе незнакомый, но до ужаса пугающий взгляд, после чего Том медленно отвернулся к выходу, и тот последовал за ним, пряча дрожащие ладони в карманах брюк.

Он представления не имел, что сейчас произошло, но точно знал, что впереди их поджидает что-то невероятно страшное, и от неизвестности Антонин, уже лёжа в кровати и прокручивая всё увиденное и услышанное в голове, долго не мог сомкнуть глаз, предчувствуя, как за глотку уже схватил и вряд ли отпустит липкий, тягучий и призраком нависший над ним фантом, имя которому страх.

***</p>

Ему показалось, что он даже не спал, и когда обратил взгляд в сторону, то увидел так же лежащего в кровати Тома, который наблюдал за неподвижно висящими над ним куклами, внимательным взором изучая их. Перевернувшись на бок, Антонин поймал его взор, оттеняющий чем-то страшно необъяснимым, после чего он скинул с себя одеяло и сел на кровать, но в горле так пересохло, что не смог выдать ни одной фразы. Признаться честно, Антонин и не знал, что сказать. А ещё он чувствовал необъяснимую неловкость от того, что видел, как в глазах Риддла впервые в жизни застыли слёзы.

Том поддерживал молчание, потому оба оделись, умылись и вышли из комнаты. Когда они спустились вниз, в столовую, там уже находилась Марта — она хлебала горячий чай и явно о чём-то размышляла, но стоило ребятам появиться, как та подняла на них осознанный взор, смахнув все думы, и пробормотала:

— Доброе утро, детки. Садитесь, пейте чай, ешьте блинчики.

Оба поздоровались, заняли места напротив Марты и в тишине принялись за завтрак.

Это было непривычно странным, чтобы Том молчал. Обычно он всегда заводил дискуссии и с удовольствием вёл даже светские беседы с интересными людьми, а Марта относилась к числу тех, с кем поговорить всегда было о чём. Сейчас же Том выглядел очень подавленно и будто пытался собраться с мыслями, но у него ничего не получалось — его взор рассеянно блуждал по столу, а ладонь машинально тянулась то к блинам, то к чашке чая, и, казалось, будто он жил даже не здесь и не сейчас, не улавливал текущие мимо минуты, не замечал посторонние жесты и просто замкнулся сам в себе, усиленно стараясь что-то то ли обдумать, то ли осознать, то ли принять это в себе.

Мимо шаркал тапочками Горбун, убирая со стола лишнюю посуду, подливал Марте чай, за что получил благоговейный взгляд хозяйки, а после неторопливо ушёл на кухню и забился в самое любимое место — под печкой.

Марта не смела нарушать тишину, всегда поддерживая её во время трапезы, и только когда оба насытились и отодвинули от себя пустые чашки, она заговорила:

— Тоша, не мог бы ты помочь мне? Дед в погребе всю посуду перебил за то, что этой ночью я не пустила его поиграть. Помоги порядок навести, а Горбун пущай передохнёт немного — тяжело ему уже, очень стар.

Второй раз повторять Антонину было не нужно — он понял, что Марта хочет поговорить с Томом наедине, потому согласно кивнул, оживлённо поднялся из-за стола, схватил горсть конфет из вазочки и, складывая их в карман, направился к выходу.

Он пересёк парадную, зашёл в другой проход, и когда оказался в небольшой каморке, то тут же поднял крышку погреба и опустился к полу, чтобы по лестнице скользнуть вниз. Под ногами послышался какой-то шорох, и Антонин тут же достал волшебную палочку, примерно предчувствуя, что дед сегодня явно зол, хотя мог быть и счастлив приходу гостей. Однако ничего странного и агрессивного он не встретил и легко уже ступил туфлями на пол, обернулся и зажёг на конце палочки огонёк, осветивший каждый уголок помещения. Что-то мутное и дымчатое мгновенно блеснуло перед глазами и устремилось за спину, из-за чего тот медленно развернулся, пытаясь уследить за скользнувшей тенью, и по-русски прошептал:

— Скучал?

Из угла послышался тяжёлый обречённый вздох, на что Антонин опустил палочку, дабы не слепить, и облокотился на лестницу.

— А я вот не знаю, — тихо отозвался он. — Возвращаюсь домой и будто уже не дом мой.

В углу что-то щёлкнуло, а после снова раздался обречённый, более протяжный вздох.

— Страдаю, дед, всё верно, — почти одними губами прошептал Антонин, покосившись в тёмный угол, и, получив в ответ ещё один вздох, сильнее облокотился на лестницу и опустил веки.

Перед глазами мелькнули ослепительные огоньки, а тёмные призрачные силуэты пустились в пляс, вырисовывая гибкие скользящие линии, что приближались и готовились обнять Антонина со всех сторон. Как только линии силуэтов сгустились и плотно обступили будто всё его существо, в голове на русском раздался хриплый низкий голос, пропитанный невыносимой печалью, режущей Антонину душу:

— Больно, Тоша. Я устал.

— Я знаю, дед, — одними губами отозвался тот. — Но я не знаю, чем тебе помочь, прости.

Некоторое время стояла полная тишина, после чего снова раздался хрип:

— Прошлой ночью я снова сошёл с ума, Марта долго пыталась успокоить меня.

— Горбун не пришёл что ли?

— Нет, как в тот раз, помнишь? Ты был ещё маленьким — я схватил тебя за лодыжку, а потом заставил вцепиться в нож и изрезать подушку, на которой я сидел.

— Дед, когда ты поймёшь, что оружия смертных тебе не по зубам? Ты вечен и ничего с этим не сделаешь.

Тот тяжело и обречённо вздохнул, и Антонин услышал, как в углу что-то треснуло, но продолжал облокачиваться о лестницу с закрытыми глазами, позволяя густому силуэту окутывать его.

— Расскажи мне сказку, Тоша. Расскажи о белом свете. Расскажи, что ты видел за стенами этого дома. Расскажи мне, дорогой, — умоляющим тоном попросил дед, и Антонин ощутил, как тяжёлый сгусток приблизился к нему и будто устроился где-то рядом.

Он не сдержал доброжелательный смешок, понурил голову и спустя короткую паузу шёпотом заговорил:

— Белый свет совсем не белый, дед. Там всё гнилое, разрушительное и страшное. Будь моя воля, сидел бы с тобой здесь и вместе бы придумывали сказки, как раньше. Понимаешь?

— Что случилось, Тоша? Почему тебе там страшно? Расскажи мне.

— Там... Я не знаю. Просто... просто всё резко изменилось, и не только дом, но и будто мир стал совсем другим. Я убил, дед. Я убийца.

Антонин ощутил, как что-то острое, похожее на кинжал, медленно вошло в грудь и проткнуло сердце, заставляя его издать несколько бешеных ударов, а после затихнуть и излиться отравляющей кровью. Почему-то только сейчас он глубоко осознал, что сильно изменился: ребячество закончилось, настала взрослая и опасная жизнь, где неверный шаг может столкнуть в обрыв, и там бесконечный мрак. Он уже окружил, заключил в стискивающие объятия и ни за что не отпускал. Но почему-то в этой тьме он видел бликующую багряным тропинку, уводящую далеко-далеко, а где-то там сверкали два ослепительно-белоснежных омута — они манили за собой и вселяли невероятной силы надежду на то, что выход есть.

И в этот миг ему снова по силам преодолеть необъяснимый страх — он развеивается невидимой дымкой и оставляет за собой лишь свет звезды, и Антонин понимает, что это вспыхнувший свет его любви.

— И я убийца, Тоша, но ты не переживай — это делает нас сильнее.

— Мне кажется, я, наоборот, слабею. Я не могу об этом не думать, не могу это развидеть, и чувство, что я не понимаю, что происходит со мной — меня будто контролируют. Знаешь, как на нитях кукловод? — Антонин чуть оживился, слегка выпрямляясь, а затем снова опустил голову и почти неслышно прошептал: — Мною движат, направляют, но я не скажу, что это делает мне хуже.

— Тебя ведут так, как тебе будет полезно. Тебе угрожает опасность? Ты боишься смерти?

— Я долго думал над этим, и знаешь, дед... — Антонин поджал на мгновение губы, прикоснулся к ним пальцем и неторопливо продолжил: — Нет. Я не боюсь. Но я стал бояться другого, будто ощущая, что есть вещи хуже смерти.

— Проклятье хуже смерти, знаю, — гортанно отозвался дед и снова издал обречённый вздох.

— Это и дар, и проклятье, дед, — горько усмехнулся Антонин и вздрогнул ресницами, после чего медленно прислонился к лестнице кудрявой шевелюрой и задумчиво продолжил: — Кроме неё я не вижу ничего, будто ослеп.

— Влюбился?