Глава 17. Восставшее из пепла (2/2)

Джонатан заставил её настолько основательно разобрать всё пережитое, досконально допытываясь до каждой детали, которую даже она не брала в счёт, что к концу долго тянущегося дня Гермиона ощутила себя одновременно самой что ни на есть живой, но до невообразимого разбитой. Она даже не поняла, в какой момент стала рассказывать обо всём подробнее и подробнее, отвлекаясь на несущественные мелочи и ничего не значащие, по её мнению, пережитые дни, где она элементарно жила в замке, уныло посещала занятия и вела повседневный образ жизни, или где она скиталась с друзьями по лесам, полям и гротам, когда в большинстве своём каждый скучный и непримечательный день ничем не отличался от любого другого.

Только по истечению дня и рассказа Гермиона болезненно осознала то, как выдала без утайки обо всём, переворошив в кратере весь осевший пепел от сгоревших воспоминаний, о котором давно успела забыть и который сумела даже похоронить.

Джонатан Эйвери умел не только восстанавливать сгоревшую бумагу из пепла, но и воскрешать мёртвые страницы перелистанного календаря жизни, поэтому если он на её глазах поднимет из мёртвых человека, она даже не удивится. Теперь точно нет.

Всё это время снежный сторож, взбунтовавшись, импульсивно и неукротимо трепетал костяными крыльями, не вынося нескончаемого потока смеси пёстрых и вдохновляющих эмоций, что нагло и жадно пробирались под кожу, проникали в нутро, пытали неуступчивого ледяного дракона и со всех сторон штурмовали высокие мрачные чертоги, в которых испуганно засуетилась ранее спокойная хозяйка — тоска. Чувства лавиной обрушались необъятным пылающим огнём, топили снежные стены, согревали внутренности и одновременно делали больно как Гермионе, так и не готовому к борьбе ранее спавшему сторожу, которому, по ощущениям, так много было нанесено ран, что костяные крылья сбросили весь лёд под выступившей отовсюду кровью. Он истошно высоко визжал от невыносимой боли, с каждым разом отступая от чертогов, пока совсем раненый не устремился прочь, оставляя в одиночестве царившую хозяйку, легко сдавшуюся натиску спектра ярко воспламенившихся эмоций. Они атаковали чертоги, устремились внутрь и проникли к самому сердцу, из-за чего, невообразимо сгорая, Гермиона поняла, что её личный кусочек сохранившейся души жив.

Он по-настоящему ещё жив!

Это настолько глубоко потрясло её, заставив чувствовать себя настоящей, живой, способной хранить, воскрешать воспоминания и быть как все, что внутри стало невыносимо радостно и одновременно зверски мучительно. Она не могла больше совладать с собой и пронизывающими чувствами и, как маленькая девчонка, разрыдалась, странно ощутив себя отныне способной плакать. Внимательно наблюдающий за ней Джонатан понял куда больше по её реакциям, нежели по словам, и терпеливо перенёс все её всплески ощущений, не передавливая в болевых местах и осторожно помогая ей собраться с мыслями и довести рассказ до конца. Когда она подошла к окончанию истории, остановившись на текущей первой неделе октября, то была уже меланхолично спокойна и будто выпита до дна, устало перебирала складки мантии, направив рассеянный взор на поверхность стола, где давно лежала её волшебная палочка, которую Джонатан молча вернул спустя пару часов её монолога, и слабым голосом заканчивала повествование о последней странице книги её новой жизни, по каким-то неведомым причинам полностью раскрыв её перед едва знакомым человеком. И почему-то она думала, что не зря.

На улицу снова опустились сумерки, перетекая в окутанный мраком вечер, как и рассказ перетёк в обсуждение дальнейших действий. Джонатан заявил, что ему требуется некоторое время, чтобы проанализировать услышанное, подумать, что в его силах сделать как с задачей, возложенной Томом на Гермиону, так и с условием, выполнить которое он пообещал, если та не даст никаких надежд Антонину. После он зачем-то попросил о состоявшемся разговоре и его осведомлённости не рассказывать Антонину, сославшись на то, что в его голове и так достаточно задач и проблем, и пообещал, что обязательно сам разберётся с этим вопросом, только в более подходящее для этого время.

Признаться, Гермиона и сама не имела никакого желания и не находила сил, чтобы рассказать обо всём Антонину, осознавая, что и ему придётся выдать всю историю от начала до конца поверх информации, которую он знал из пергаментов. Она никогда не рассказывала Антонину свыше слов Тома, а теперь, пережив все ощущения от первичного повествования о своей жизни, точно была не готова испытать всё заново. Это был первый и единственный раз, случайно доставшийся именно Джонатану. Больше она такого ни с кем и никогда не повторит — она уверена в этом.

Напоследок он попытался вызвать в ней улыбку и у него вполне успешно это получилось, но стоило ему, попрощавшись, переступить порог дома и под её пристальным взглядом исчезнуть прочь, как настигшее в конце вечера умиротворение вздрогнуло, а в глазах снова застыли непрошеные слёзы.

Гермиона хлопнула дверью, прошла в гостиную, не раздумывая достала бутылку огневиски и рывком откупорила её, чтобы наполнить стакан и в мгновение осушить до дна.

Одновременно с радостью и болью переживая в себе эмоции дня, она не знала, что поздно вечером её поджидает ещё один сюрприз, который неожиданно постучался к ней в дверь.

Сказать, что Антонин был крайне удивлён, застав её в таком настроении, значило бы ничего не сказать. Сначала он не смог сдержать себя и бросился чуть ли не сдувать пылинки, пытаясь вытрясти имя того, кто её довёл до такого состояния, но потом понял, что это всего лишь те самые захлестнувшие её переживания, основанные на том, что она в очередной раз хочет быть как все и что-то чувствовать.

Гермиона не собиралась ничего рассказывать Антонину, зато с готовностью выслушала от него новости.

Он разделил с ней бутылку огневиски, живо рассказал о том, что было в Ленинграде, и в красках описал, что происходило там, но в ответ не смог добиться хоть какого-то воодушевления или хотя бы интереса от услышанного. В итоге целый час она с отрешённым видом сидела напротив него, качаясь на двух ножках стула, и смотрела прямо перед собой, протыкая воздух чёрными блестящими глазами, водила по губе краешком стакана с огневиски и перекручивала в голове весь свой дневной рассказ Джонатану, вновь и вновь прикасаясь к испытанным воскресшим эмоциям, чтобы не забыть, каково их было ощущать и каково было являться настоящим человеком.

Антонин выпрямился, не отводя от неё уже которую минуту пристального взгляда, быстро вылил в себя содержимое своего стакана и поставил рядом с Гермионой, после чего оттолкнулся от стола и запрыгнул на него, оказываясь практически напротив собеседницы. Рассеянным взором она проследила за его действиями и снова отвернулась прожигать воздух и блуждать по воспоминаниям прошедшего дня.

Это всё было так по-настоящему — она смогла чувствовать! — что внутри болезненно щемило, и за это в одну минуту хотелось то горячо благодарить Джонатана за подаренную возможность жить, то осыпать проклятьями из-за того, как же страшно и невыносимо всё это приходилось отпускать — с его уходом воспоминания вновь померкли, а чувства стали плюшевыми, пока совсем не развеялись, дразняще скользнув перед глазами бархатным лоскутом.

Она сделала глоток, шумно выдохнула и с глухим стуком опустила стул на четыре ножки, после чего подняла на Антонина одурманенные глаза и произнесла фразу, которая за последний час прозвучала, по меньшей мере, раз пять:

— Я устала.

Она устала так существовать.

Затянувшиеся раны отныне сильно кровоточили, и ей казалось, что она готова сделать всё что угодно, чтобы чувствовать снова и снова.

Их взгляды встретились, и Антонин немного обречённо опустил голову, позволяя кудрям спрятать часть лица, тяжело вздохнул и протянул ей открытую ладонь, выражая тем самым всю свою искренность и желание поддержать в трудную минуту. Гермиона отвела свой стакан от губ, на мгновение прикрывая устало веки, вложила руку в протянутую ладонь и слабо сжала её, поджимая губы и улавливая его сочувствующий взгляд. Она чувствовала тепло, но чем дальше стремительно бежали минуты, тем сильнее оно меркло, грозясь снова не подступиться к павшим чертогам, защита у которых так же стремительно с каждым мгновением восстанавливалась.

— Тебе нужно перестать об этом думать.

— Я не могу уже об этом не думать, Антонин, — покачала головой Гермиона и показала искажённую улыбку. — Я просто наблюдаю, как мимо меня идёт жизнь: у всех что-то происходит, а у меня ничего не меняется. Вы все что-то чувствуете, глядя на других, а я?.. Мне приходится наблюдать, как Риддл носится за руку с Астрид и очень явственно осознавать, что... да плевать! Мне плевать, понимаешь?

Она невесело засмеялась и запила свой смех алкоголем, затем опустила глаза и сквозь искажённую улыбку продолжила:

— Мне плевать на всех, Антонин. Я уже даже не понимаю, для чего оказалась здесь. Чтобы прозябать в глухом одиночестве, запертой в своих же стенах? Осознавать свою ненужность и ощущать, что мне даже на это плевать?..

— Неужели в тебе ничего не вызывает даже это? — спокойно перебил Антонин, кивая на их сцепленные ладони, а затем свысока пристально посмотрел на Гермиону из-под полуопущенных ресниц.

— Вызывает, — кивнула та и подняла на него глаза. — Я чувствую твою поддержку, она дрожью устремляется к груди, но на этом всё. Это не затрагивает меня, как должно происходить с нормальным человеком. Я чувствую силу, но я не могу к ней проникнуться, понимаешь? Мне теплее или легче не становится...

— Хорошо, давай с другой стороны посмотрим на ситуацию, — тем же спокойным тоном продолжил Антонин и на мгновение задумчиво отвёл слегка рассеявшийся от выпитого взгляд, затем снова перевёл на собеседницу и, покачиваясь, произнёс: — Если я сейчас достану сигарету, подожгу и затушу уголёк об руку, тебе будет больно?

— Конечно.

— А что ты будешь чувствовать? Боль и раздражение от моего действия подступит к твоей душе?

Гермиона засмеялась — ей всегда нравились его нестандартные взгляды на ситуацию. Антонин чуть сильнее сжал ей ладонь, осторожно улыбаясь в ответ.

— Думаю, да. Мне будет больно и мне будет очень неприятно. Должно быть, я очень сильно разозлюсь и даже смогу выйти из себя от подобного обращения со мной, — легко рассудила она и добавила, посмотрев ему в глаза: — Но если это будешь не ты.

— Не я оставлю шрам угольком? — с насмешкой уточнил он.

— На тебя я не смогу так разозлиться, — она пожала плечами и поддержала его смех.

— Потому что я не потушу сигарету об тебя, — спокойнее добавил Антонин.

— Наверное, — успокаиваясь, вздохнула Гермиона, снова притянула стакан к губам, и он повторил то же самое за ней, после чего та поставила опустевший стакан на стол и произнесла: — Но я не это имела в виду.

— Я тоже не это имел в виду.

Её взгляд приобрёл вопросительный оттенок. Антонин повернулся на столе чуть вбок, схватил полупустую бутылку огневиски и неторопливо разлил его в опустевшие стаканы, ответив:

— Просто хочу понять, насколько физическая боль способна эм-м... проткнуть тебя и вызвать хоть какие-то оттенки чувств.

Она некоторое время молчала, наблюдая, как тёмная жидкость наполняет стаканы до краёв, затем спустя короткую паузу призналась:

— Я... подумала точно так же, как и ты — порезала себе ладонь, ожидая, что... мне будет по-настоящему больно...

Антонин резко обратил к ней туманный взор, который в один миг прояснился, и, даже не глядя, отставил бутылку обратно на стол, наклонился к Гермионе ближе и, сжимая сильнее её ладонь, опасно сверкая темнотой глаз, давящим тоном воскликнул:

— С ума сошла?! Зачем?

— Антонин, ты не понимаешь! — её лицо так сильно исказилось в безысходном отчаянии, что его аж передёрнуло. — Мне надоело! Я устала! Я хочу чувствовать даже боль! Настоящую боль! А не вот это вот всё...

Если бы он знал, насколько живой она чувствовала себя сегодня!.. Если бы он знал, как сильно она хочет чувствовать себя так всегда!..

Он сжал челюсти, забывая, как дышать.

— Помогло? — глухо поинтересовался он и, опомнившись, медленно разжал её ладонь.

— Помогло, — искажённо улыбнулась она, сдерживая в себе пытающиеся проступить слёзы. — Я добилась того, чтобы боль по-настоящему прикоснулась ко мне, а не дразняще всего лишь пробежалась дрожью по руке. Об этом даже до сих пор ярко сохраняются воспоминания, хотя обычно мне всё приходится забывать и хоронить под течением времени.

Только это было не от ножа, а от воскресших воспоминаний, о чём Гермиона не могла и даже не хотела рассказывать.

— Ты навредила себе, Гермиона. А если ты возьмёшься делать это постоянно только для того, чтобы чувствовать? Второй раз! Ты же обещала...

— Я не буду этого делать, можешь не переживать, — покачала головой Гермиона и заглянула в наполненные задумчивостью глаза, ощущая, насколько наплевательски она наблюдает за его реакцией — он ничего не понимает.

— Блядь, учитывая твою истерику, которую мне удалось застать час назад, кажется, именно это ты и хотела повторить, не так ли? Только не лги мне.

Он проследил за тем, как она сильнее сдавила заострённые скулы, но не отвела от него глаза, затем честно призналась:

— Нет, не хотела...

Гермиона чуть ли не продолжила и не начала рассказывать, почему у неё такое состояние, но тот принял её прерывистость за ложь.

— Отлично, — неожиданно засмеялся он, за миг осушил свой стакан и с глухим стуком поставил на стол, издевательски продолжая: — Полагаю, мне стоит занять одну из комнат в твоей квартире, чтобы в любой подобный раз вправить тебе мозги.

— Антонин, — глухо отозвалась Гермиона, закатывая глаза и даже не зная, что сказать, чтобы добиться понимания и в то же время не выдать ни себя, ни Джонатана, затем дёрнулась, осторожно высвободила из его ладони свою руку и произнесла: — Пока мы придумаем, как достать у Риддла кольцо, я превращусь в снежную королеву и сама разломаю себе ледяное сердце, позабыв обо всём, что я должна тут сделать. А это... это хоть как-то помогло мне снова почувствовать.

— Ты говорила, что у Марты ты чувствовала, — напряжённо напомнил он. — Давай вернёмся хотя бы ненадолго к ней?..

— Ты не можешь сейчас никуда уехать, бросая друзей, да и мне не следует сейчас покидать Берлин.

Она права: он не может сейчас куда-то снова сорваться, потому что все они были в огромной опасности и, до конца не разобравшись в серии покушений и состоявшегося накануне убийства, упустить нить, что так прочно затянулась в узел, было непозволительно.

— Послушай, — медленно начал Антонин, лихорадочно соображая, — есть другой способ что-то чувствовать. Это должна быть не только боль. Да и не о ней ты мечтаешь, верно?

Она заинтересовалась его рассуждениями, подняла на него пустой взгляд и ждала продолжения, на которое Антонин довольно легко тут же решился.

— Тебе нужны чувства, и по сути ты нашла способ, как к ним прикоснуться. Всё, что физически чувствует твоё тело, подаёт импульс тебе в душу. Другой вопрос: насколько сильным оказывается физическое воздействие, чтобы ощущения как можно дальше забрались к тебе внутрь. Если я тебя ущипну, вряд ли это как-то коснётся тебя, но если я тебе вставлю нож в спину, ты же явно ощутишь, как боль буквально пронизывает насквозь и изводит твои чувства, верно?

Она кивнула, и её взгляд высказал ещё больший интерес — тон, с которым он говорил, подавал какую-то надежду, чтобы заручиться постоянным потреблением ощущений, правда она надеялась, что не таким опасным способом, как увечья. Хотя о чём это она? Он и сам подобное не позволит.

— Почему ты решила проверить это с болью, если логичнее всего проверить это в чувствах?

Антонин склонил голову набок и, не глядя, потянулся к бутылке, чтобы налить себе и добавить Гермионе.

Наконец она поняла, к чему он ведёт. И она точно не думала, что так быстро ей придётся выполнять свою часть условий сделки с Джонатаном.

— Ты мне предлагаешь найти мужика, который согласится со мной переспать? — нервно усмехнулась Гермиона, а затем начала тихонько безостановочно смеяться.

Чёрт подери, Джонатан был прав, утверждая о том, какая яркая и пылающая надежда таится в нём на то, что она способна легко и просто вернуть себе чувства, чтобы, возможно, их похитить или хотя бы предпринять сейчас попытку распознать.

Но что бы она к нему ни чувствовала, отныне он точно не должен об этом знать.

— Ну-у... — тем временем протянул он и прикусил нижнюю губу, чтобы хоть немного ослабить проявившуюся озорную улыбку, затем хмыкнул и улыбчиво отозвался: — зачем сразу переспать? К тому же не думаю, что с неизвестным мужиком из этого выйдет что-то результативное.

— Аргументируй, — потянувшись к огневиски, сквозь смех попросила Гермиона, тем самым подчёркивая всю свою несерьёзность к его идее, к которой, признаться, он очень аккуратно и ловко подводил.

Антонин расслабился, очевидно, полагая, что она с лёгкостью устремляется в его ловушку, затем он потянулся к своим манжетам, медленно закатал их, с улыбкой наблюдая, как та сделала несколько глотков виски, и продолжил:

— Вот представь: перед тобой незнакомый мужчина, который начинает приставать к тебе, — что ты сделаешь? Как считаешь?

— Антонин, мне не интересны мужчины, — давясь смехом, отозвалась та, всё ещё надеясь, что у того не хватит смелости наступать на неё дальше.

— Не будь скучной! Представь.

Гермиона закатила глаза, затем опустила голову к столу, некоторое время думала, а после честно ответила:

— Незнакомый мужчина больше вызвал бы во мне дискомфорт. Я его не знаю и вряд ли смогла бы испытывать к нему хоть какое-то подобие чувств, даже если бы он... — она запнулась и, пряча за улыбкой неожиданно тронувшее её смущение от сюрреалистичной ситуации, сквозь смех продолжила: — даже если бы он решил соблазнить меня. Не получится — я же ничего не чувствую, а вся цель только в том, чтобы я смогла.

— Ну вот, я так и думал — никакого результата, — легко пожал плечами Антонин и потянулся за стаканом.

— Поэтому испытывать боль остаётся более верным и правильным решением, — твёрдо добавила Гермиона, надеясь, что идиотская идея Антонина была полностью сломана ею пополам.

— Нет, не совсем, — неожиданно не согласился Антонин, достал сигарету и быстро подкурил её, после чего принялся тут же объяснять: — Мы говорили только про незнакомцев. А теперь подумай, если бы это был кто-то важный для тебя.

Гермиона нахмурилась, но улыбка, принявшая тень разочарования, не сползла с её лица, после чего она задумчиво опустила взгляд на виски и сделала несколько глотков, прежде чем ответить.

— Я отказываюсь это представлять.

— Почему? — выдыхая дым, поинтересовался Антонин, пристально заглядывая ей в глаза.

— Потому что это можешь быть только ты — я ни с кем более не общаюсь.

— Ну и что? Просто представь и ответь: вызвало бы в тебе это хоть что-то?

Она перестала улыбаться и погрузилась в недолгую задумчивость, затем запрокинула голову назад и тихонько засмеялась, растягивая слова:

— Чёрт, Антонин, я не могу представить. Во всяком случае, сейчас я не готова волноваться.

— Значит, предчувствуешь взволнованность?

— Да, — призналась та и покосилась на Антонина, отмечая, что её реакцию он распознал по-своему, после чего она проявила всю несерьёзность, снова засмеявшись, и отвернулась. — Дай сигарету.

Он некоторое время молчал, не в состоянии отвести взор, и, не глядя за движением руки, достал ещё одну сигарету, сам подкурил её и, отводя от губ, протянул ей, а затем снова вдохнул дым своей сигареты, наблюдая, как та отклонилась назад после того, как поймала свою.

— Но ты же хочешь чувствовать, как мне показалось, отчаянно? Разве подобное не лучше того, чтобы резать себе руки и портить кожу ножом? — спокойно поинтересовался Антонин, выдыхая клубы густого дыма.

Теперь Гермиона погрузилась в молчание, втянула в себя сигаретный дым и задумалась над услышанным.

— Лучше, — наконец призналась она и подняла туманные глаза на него.

— Так почему ты выбрала худшее?

Они смотрели друг на друга цепко, и весёлость куда-то испарилась в воздухе, сменяясь чем-то напряжённым и недосказанным. Гермиона слабо выгнула бровь и тихо ответила:

— Антонин, я не могу просить тебя...

— Я же сам тебе предлагаю, — легко перебил он, будто этого и ждал, а затем спокойно добавил: — Ничего запрещённого, лишь проверить, что подобное действительно помогает.

— Я не уверена...

— Или ты не хочешь перестать сжигать себя бесчувствием?

— Я хочу, но...

— Лучше резать себе руки?

Гермиона не торопилась с ответом, всё ещё лелея попытку осторожно дать понять, что этот разговор нужно заканчивать и отвлечься на что-то другое. Её туманный взор превратился в растерянный, после чего одними губами она выдала:

— Нет.

— Тогда не занимайся ерундой и давай просто проверим, что есть ещё один способ заставить тебя чувствовать, пока ты своё ледяное сердце не раскрошила на куски и весь замысел не скатился в бездну, — твёрдо произнёс Антонин и небрежно потушил окурок в пепельнице.

Она резко бросила на него оценивающий взгляд, теперь точно осознавая, что он больше не оставляет ей выбора.

— Сама подумай: несколько дней назад нас чуть не убили, ты начала накладывать на себя руки, а к кольцу мы не можем никак подобраться. Что ты потеряешь? Нам с тобой просто нечего терять.

Им действительно нечего терять — так подумал он, а Гермиона отчётливо осознала, как он абсолютно не понимает, что во всём этом Антонин теряет самого себя.

Она уловила тот самый взгляд, который ей доводилось уже наблюдать на себе и тогда ещё не понимать его природу, а сейчас найти ему объяснение и распознать в нём смесь одурманивающего восхищения и вязкой беспросветной любви.

Гермиона тяжело вздохнула, собираясь с мыслями, — он точно не оставил ей выбора.

— Ничего личного, я буду осторожен, — успокаивал её Антонин, продолжая сильнее давить на неё.

Та некоторое время смотрела на него, убеждаясь, что действительно ничего не может к нему чувствовать, затем расправила плечи и мягко заговорила:

— Нет, Антонин. Нам есть что терять. И в первую очередь ты практически потерял самого себя.

— Мне не важно, что со мной, — на удивление, продолжил настаивать тот, не сводя с неё сосредоточенного немигающего взгляда, будто до сих пор не осознавая, что получил отказ. — Мне важно, что происходит с тобой и как ты чувствуешь себя.

— Поверь, это не стоит того, чтобы взамен ты остался с... разбитым сердцем ради того, чтобы моё некоторое время хоть немного полыхало.

— Некоторое время? Почему ты уверена в этом?

Антонин незаметно для самого себя сильнее сжал край стола ладонью и принял такой вид, будто усиленно боролся с какими-то настигающими чувствами, потому Гермиона попыталась объяснить как можно мягче:

— Потому что один раз, возможно, ты сможешь вызвать всплеск, а на второй всё начнёт меркнуть. Это разобьёт тебя и это опустошит меня.

— Твоё решение разбивает меня не меньше, — глухо произнёс он, и Гермионе показалось, что Антонин вообще не дышит — как напряжённо он выглядел и не смел пошевелиться.

Почему-то захотелось подняться и обнять его, заверив, что это всё глупости и не стоит заострять на этом внимание. Захотелось крикнуть, что они стали хорошими друзьями и именно это сейчас они могут потерять, если он продолжит настаивать на своём, но язык будто прилип к нёбу, а Антонин, не дождавшись от неё ответа, снова предпринял наступательную попытку добиться своего.

— Во всяком случае, лучше попробовать, чем потом всю жизнь жалеть, так и не решившись на это.

Он резко спрыгнул со стола, что послужило Гермионе сигналом тут же подняться и перейти к ответным уверенным действиям. Ощутив его ладонь на своей руке и то, как он приблизился к ней, слегка наклоняясь, она решительно отвернулась, опуская подбородок, тем самым не позволяя коснуться её, и с нотками жёсткости произнесла:

— Не настаивай, Антонин. И не тешь себя ложными надеждами. Даже когда я верну свои чувства, они будут принадлежать не тебе. Подумай об этом.

— Твои надежды тоже ложные: что бы ты ни чувствовала, Том никогда не вспомнит об этом, — будто подхватив её жёсткость, возразил Антонин, смиряя её оценивающим и в то же время пылающим взглядом, из-за чего Гермионе даже показалось, что он способен применить к ней насилие.

Но он продолжал неподвижно стоять вплотную к ней и внимательно рассматривать её очертания.

— А я и не питаю себя ими. Я всего лишь хочу выполнить то, что от меня требуется, добиться этого любой ценой, и... хочу попросить тебя, Антонин, — не мешай мне в этом.

Она подняла на него острый неприступный взгляд, и некоторое время они неподвижно рассматривали друг друга, пока Антонин не отвёл глаза, не выпустил её ладонь и не сделал плавный шаг назад.

— Хорошо. Вернёмся к этому, когда вернём тебе чувства.

— Мы больше никогда не вернёмся к этому, — тут же настойчиво и жёстко заявила Гермиона, продолжая сверлить его неуступчивым взором.

— Как пожелаешь, моя дорогая, — с выраженной горечью в тоне покладисто отозвался Антонин, склоняя перед ней голову и отступая ещё на один шаг, а затем выпрямился и растерянно окинул убранство гостиной, продолжив: — А теперь позволь мне оставить тебя. Я ещё не отдыхал с дороги, сразу направившись к тебе.

Не дождавшись согласного кивка под пристальным взглядом Гермионы, он обошёл её и вышел в прихожую, накинул пальто, схватил шляпу и открыл дверь. Лишь на пороге он остановился и бросил на неё нераспознанный мерцающий взгляд, в котором будто ярко горела жизнь и одновременно расползался быстро действующий смертельный яд.

— Как у нас что-то прояснится, я зайду к тебе и расскажу о дальнейших действиях.

Гермиона кивнула, по-прежнему сдавливая скулы, будто между зубами застряла ириска, и проследила за тем, как тот отправился в ночь прочь с подъездной дорожки. Захлопнув дверь, она устало прислонилась к ней спиной и прикрыла глаза.

Нет, в ней не было никакой жалости или элементарной человечности, хоть она и пыталась пробудить это в себе, но две вещи она точно за сегодня явственно осознала.

Во-первых, она любой ценой в ближайшее время вернёт себе чувства, даже если ей придётся ради этого обмануть весь мир или убить кого-то ещё.

Во-вторых, когда Антонин вернётся домой, то Джонатан сразу же заметит и поймёт, что она выполнила его условие, которое действительно оказалось полезным как для Гермионы, так и для Антонина — они не имели права усложнять себе жизнь ещё и этим, а тем более ставить под угрозу выполнение задачи Тома, да и на самом деле Гермиона помнила, что обещала ему попробовать вернуть его воспоминания, о чём во время дневного разговора Джонатан остро подчеркнул и напомнил ей, что нужно сконцентрироваться ещё и на этом, поэтому, вернув это всё любой ценой, она обязательно скажет ему самое искреннее спасибо.