Глава 16. Марионетки (2/2)

— Не в ту.

— Почему?

— Она разрушает.

— Любая разрушает, если ты её любишь, Тоша. Сумей её обуздать — на любую женщину найдётся своя узда.

— Бабуля говорила, что мне лучше не думать о ней.

— А ты можешь?

— Не-а, — покачал головой Антонин и злорадно усмехнулся.

— Тогда найди управу — ничего нет в жизни такого, что встретилось бы на пути и не было бы нам под силу. Понимаешь, дорогой?

— Так думаешь? — слегка удивился Антонин, ощущая приток вдохновения и уверенности, влекущие за собой абсолютное бесстрашие и готовность вступить в бой хоть с самим ветром.

— Не зря же именно она пересекла выбранную тобою нить?

— В самом деле, — через короткую паузу задумчиво отозвался Антонин. — Всё происходящее не зря.

— Поговори с бабкой, — умиротворённо протянул дед. — Пусть перестанет играть тобою спектакль и расскажет твою роль. А ты перестань избегать её предначертаний — уж наконец поверь ей и смирись.

— В этот раз я, наверное, впервые готов спросить у неё сам.

— Вот и умница, — мягче проскрежетал дед и спустя несколько мгновений задумчиво прохрипел: — Знаешь, я всё так же помню, что люблю тебя. Помню, пока не одолевает хворь.

Антонин глубоко втянул воздух, широко распахнул глаза и, всматриваясь в сумрак, где ощущал присутствие деда, тихо выдохнул:

— Я тоже люблю, дед. Мне всегда не хватало живого тебя.

***</p>

— Ба, можно с тобой поговорить? — тихо поинтересовался Антонин, выглядывая из приоткрывшейся двери.

Та медленно обернулась, направила ему в лицо пристальный взор и, осмотрев его блёклыми, укутанными туманной пеленой глазами, наконец кивнула.

— А где Том?

— Наверху, копошится в моих записях, — переходя на русский, отозвалась Марта и поманила ладонью. — Иди сюда, детка, садись.

Тот смахнул спавшую волнистую прядь с щеки и быстро прошёл вглубь комнаты, чтобы занять место в кресле напротив Марты. Тем временем она достала из кармана тёмного халата чётки и принялась их почти незаметно перебирать, рассеивая взор и всматриваясь куда-то в пустоту.

— Наконец, сам у меня спросишь, — она не вопрошала, а утверждала.

Антонин заёрзал на месте, а затем замер и прямо посмотрел на Марту.

— Ты же знаешь, что с нами приключилось. Ты же обо всём знаешь, верно?

Та поджала губы и почти неслышно причмокнула, будто пережёвывая что-то во рту.

— Что ты хочешь у меня узнать, птенчик?

Антонин невольно нахмурился и немного опустил голову — так странно было ощущать себя напротив Марты и о чём-то её вопрошать. Он в жизни этого не делал, намеренно избегал и устраивал истерики, если та решала как-то навязать ему напутствия, а сейчас он будто сдался и пришёл на эшафот, где смиренно сложил голову, ожидая смертного приговора или благоговейного помилования. Сцепив пальцы в замок и опустив на несколько секунд густые ресницы, чтобы ощутить уверенность и самообладание, он с вызовом поднял голову и уставился в рассеянные, ничего не выражающие глаза ведьмы.

— Что со мной делает кукла, которую ты отдала Гермионе?

Марта медленно склонила голову набок и проскрежетала:

— Ничего дурного, пока рядом с вами есть кто-то ещё.

— Объясни, — требовательно отозвался Антонин, нахмурившись ещё сильнее.

— Здесь нечего объяснять. Ты же знаешь, что ей нужна жертва, так позволь ей стать любому, кроме тебя, — гортанно отозвалась Марта, и Антонин впервые увидел, как на морщинистых губах расцвела кривая пугающая и насмешливая улыбка.

— Позволить... кого-то убить?

— Или убить самому — это будет твой дар Богу.

Антонин не сдержался и приподнял брови, с едва заметным ошеломлением заглядывая в ослепшие глаза, но всё так же пугаясь от залёгшей тенью неестественной и злорадной улыбки. Почему-то Марта показалась ему совсем другой, будто согласившись на помощь он согласился увидеть её настоящее нутро, обратную сторону лица, где уголок губ не поднимался вверх от заботливой улыбки, а глаз не смотрел на него с радушием и родным теплом, а наоборот, все очертания наводили необъяснимый ужас, а вокруг сгущалось что-то по-настоящему грузное и мощное, готовое вцепиться в него, стиснуть и с лёгкостью подавить, задушить, расщепить и оставить исчезающей в воздухе дымкой.

Ведьма, сидящая напротив, незыблемо пугала, заставляла цепенеть и подчиняться любому слову или жесту, даже если она не хотела, чтобы он отводил от неё ошеломлённый взгляд. И он, как загипнотизированный, не отводил.

— Почему ты так легко говоришь о смерти?

— Потому что это абсолютно обыденная вещь.

— Об убийстве, — тут же поправил себя Антонин.

— А это порой необходимая вещь, — проскрежетала та и снова подняла голову прямо, так и не отводя от внука рассеянного взора.

— Ты всегда оберегала меня от любых неприятностей и неправильных вещей, а сейчас так спокойно предлагаешь мне совершить...

— Смотря что ты называешь неправильным, — мгновенно твёрдым тоном перебила Марта, не позволяя возразить или продолжить мысль. — В этом мире нет ничего неправильного — есть ситуация, поступок, действие, слова, а как ты на это всё посмотришь и будешь ощущать — только твой выбор. То, что считается неправильным в обществе, не всегда является им, как и наоборот. Все эти разделения оставь дуракам. Ты должен слушать только себя — внутри каждого из нас находится ответ на всё. Главное, научись его слышать.

— Что-то вроде интуиции?

— Интуиция, предчувствие, предрасположенность — можешь назвать, как хочешь, — протянула Марта, по-прежнему не сводя с собеседника прострационного взора. — Скажи мне, чего ты хочешь?

Антонин задумчиво опустил подбородок и долго молчал, стараясь прокрутить в голове недавние события своей жизни, но почему-то в голову они не шли, будто кто-то отключил те чувства и воспоминания, оставив его в необъяснимой пустоте, где он пытался найти хоть что-то, за что может уцепиться, но кругом была пустошь, и только вдалеке снова и снова подмигивали ослепительные огоньки, освещая багряную тропинку, уводящую куда-то вперёд.

— Я... хочу, чтобы ничего из пережитого не было. Знаю, что это невозможно, но я искренне говорю, чего на самом деле хотел бы, — поднимая голову и заглядывая в глаза ведьме, отозвался Антонин.

— Сейчас невозможно, но это не значит, что будет невозможным всегда. Обязательно есть и будет место, где этого никогда не происходило и не произойдёт.

Антонин нахмурился, пытаясь сообразить, что имеет в виду Марта, но та не позволила ему переспросить, продолжая:

— Тебе не стоит беспокоиться о том, каким образом действует кукла на Гермиону и других — это её путь, и пройдёт она его в одиночку. Не мешай вершиться тому, что заведомо должно свершиться.

— Ты знаешь, что ждёт впереди?

— Тысячи и тысячи вариантов того, что может быть впереди, но каждый раз будет один-единственный — тот, что ты выбрал и проживаешь сейчас.

— Я не понимаю тебя, — покачал головой Антонин, слегка нахмурившись.

— Живи, Тоша. Просто живи.

— На нас вот-вот объявят охоту, если уже этого не сделали, — напряжённо отозвался тот.

— Объявили, верно, — перестав перебирать чётки, отозвалась Марта. — Но вам не за что переживать — всё когда-то перестаёт быть интересным кому-то.

— То есть... нас перестанут преследовать, я правильно понял?

Марта поджала губы и ответила не сразу:

— Это всего лишь нужно пережить. Главное это каждому из вас пережить. У вас есть тот, кто побеспокоится об этом — слушайте его.

— О ком ты?

— Маленький ангел, призванный лишь для того, чтобы уберечь и сохранить ваши терзающие души, мечущиеся в пустоши страхов, ужасов и разочарований. Он одинок и слаб снаружи, но силён внутри, и Боги благоволят тому, чтобы он провёл вас по нужному пути, где в конечной точке он выполнит свою роль и отпустит дальше, обретая облегчение и целостность, которую он заслужил.

— Ангел? Что за ангел? Объясни.

— Сереющая пыль и солнечная длань переплетутся в спираль и явят то, что мы называем сиянием утренних лучей солнца в свете угасающей на небе ослепительной звезды. Там, где есть пламенный и внушающий ужас закат, обязательно есть явственный и внушающий надежду рассвет. Для того, чтобы взошло солнце, нужно, чтобы померкла самая последняя в небе звезда.

— Я совсем не понимаю тебя...

— Однажды ты поймёшь. Не пришло ещё время.

— Так кто же этот ангел? Как я узнаю, что это он или она? И что мне с ним делать?

— Довериться. Довериться во всём.

— Глупо доверять каждому встречному, выискивая того, о ком ты говоришь.

— Не нужно никого искать, Тоша, — с усмешкой протянула Марта, чуть выпрямляясь. — Ангелом зовётся потому, что он всегда рядом — его никогда и ничем не спугнёшь.

Антонин отвёл глаза в сторону и задумался: есть ли рядом с ним человек, которому он доверяет абсолютно во всём?

Все его друзья заслуживали максимальное доверие, однако спустя минуту размышлений он понял, что от каждого всегда что-то скрывает по чуть-чуть: он не может подойти ни к кому из них и выложить всё как на духу... И даже ситуацию с Гермионой он так никому и не рассказал, опасаясь того, что кто-то из них выдаст их перед Томом. И самым первым, кого стоило опасаться, был Джонатан...

— Есть одна проблема. У нас едва получается скрывать то, что нужно скрыть. Буквально чувствую, как мне в затылок дышит Эйвери и пытается всё разузнать...

— А ты?

— А я не знаю, ба. Но чем больше я скрываю, тем больше, по ощущениям, он что-то понимает, — пожал плечами Антонин, заглядывая в мутные глаза. — Тем не менее, пару раз ловил себя на мысли, что прятаться от него бессмысленно: он и так слишком многое знает, почему-то уверен в этом.

— Раз так, то просто позволь произойти тому, что должно произойти, — жеманно улыбнулась Марта.

— А если он расскажет?..

— А вы сделаете всё, чтобы он не рассказал? — гортанным тоном остепенила та.

— Полагаешь, ему можно доверять и стоит это сделать? — нахмурился Антонин, опуская на поверхность столика задумчивый взор.

— А ты хоть раз ему не доверял?

Тот провёл пальцем по губе, и будто вся жизнь начала проноситься перед глазами. Он вспомнил детство и то, как перевёлся в Хогвартс на третьем курсе, вспомнил, как познакомился с каждым из ребят, как раздражал некоторых своих неугомонным характером и как в особенности Джонатан закатывал глаза и вечно скрещивал руки на груди, раздражённо повторяя одну и ту же фразу о том, что он полный кретин и настоящий идиот, тем не менее никогда в жизни тот никому не выдавал его ни перед кем, что бы он там не начудил — даже перед Риддлом. Но это было в школе, а здесь...

Здесь была взрослая и серьёзная жизнь, в которой каждый уже влип во что-то страшное и находился под страхом быть убитым. И почему-то здесь Эйвери делал точно то же самое — сколько раз он молчал или выгораживал его от допросов и неприятностей? А сколько раз о чём-то предупреждал?

— Наверное, всегда доверял, — наконец выдал вердикт Антонин.

— В этот раз ты осознанно решишь это сам, — вкрадчиво прошептала Марта.

Антонин поднял голову, пристально посмотрел на неё и ощутил себя очень странно — в её туманных глазах парила отчётливая тень из серебра, вызывая необъяснимое чувство обволакивания его нутра, и она не казалась устрашающей — наоборот, чем-то необходимым и дополняющим.

— Что увидел Том? Что с ним случилось?

— Он увидел то, что выбрал.

— И... что же это?

Марта обличила кривую улыбку и склонила голову набок, проскрежетав:

— Сам увидишь.

— Значит, не скажешь, — кивнул Антонин, почему-то не находя сил проявить настойчивость. — Хорошо. Тогда скажи, какая мне отведена роль? Что я должен сделать?

— Всё, что нужно, ты делаешь, и то, что понадобится, ещё сделаешь.

— Значит, у меня есть важная роль, — подтвердил свою мысль тот.

— Где есть роль — есть и сюжет, — усмехнулась Марта, из-за чего её вид снова превратился в устрашающий, да так, что у Антонина что-то сжалось от подавляющего страха в груди. — И в сюжете каждый считает свою роль важной.

— Значит, она не важная?

— Имеет ли это значение, когда всё равно для кукловода вы все равны?

— Я снова не понимаю тебя...

— Марта, вы здесь? — неожиданно послышался голос Тома, после чего приоткрылась дверь и в ней появился он сам.

Антонин резко повернулся в его сторону и пристально всмотрелся в тёмные ясные глаза, мерцающие чем-то восторженным и вдохновлённым.

— Не помешаю?

— Проходи, зайка, — сменившимся на воркующий тон по-английски проговорила Марта, возвращая себе ясность взора и незаметно складывая чётки в карман. — Начитался? Нашёл ответы?

— Да, — кивнул тот и растянул губы в восторженной улыбке, украсившей его сияющее лицо. — Как мне вас благодарить?

Марта усмехнулась и прикрыла веки, сквозь полуопущенные ресницы с довольством наблюдая за ним.

— Не стоит благодарить. Это всё не ради благодарностей.

Антонин выгнул бровь и медленно перевёл взгляд с Марты на впечатлённого чем-то Тома.

— Ты что-то узнал?

— Я узнал всё, что мне было нужно, Тони, — улыбчиво отозвался тот, сверкнув мерцающим огоньком в глазах. — Я знаю, что нам делать.

— Вот как? — невольно заряжаясь воодушевлением, насмешливо отозвался тот. — И что же?

— Переворот, — легко отозвался Том и так невинно улыбнулся, что тон его голоса и вид нисколько не вязались с вложенным смыслом.

— Переворот? — переспросил Антонин и снова усмехнулся, бросая заинтригованный взгляд обратно на Марту. — Он кукловод?

Та отрицательно покачала головой, задерживая на нём пристальный и нечитаемый взор, после чего насмешливо произнесла:

— Какая разница, кто кукловод? Главное — это вы и то, что вами строится этот мир. Возвращайтесь назад и блистательно сыграйте в этой истории отведённую вам роль.