Глава 14. Сломавшийся в их глазах мир (1/2)

Пока в комнате никого не было, он вытянул ноги и растёкся на спинке стула, рассеянным взором уставившись перед собой на поверхность стола. Расслабив руки и позволив им соскользнуть вниз, чуть качнулся на двух ножках стула и мгновенно с глухим стуком вернул его в исходное положение, притупив взгляд и задумчиво опустив веки ещё ниже, впадая в более глубокое забвение, чем минутой ранее.

В последнее время это помогало отречься от действительности, потонуть в каких-то замысловато парящих идеях, облаком скользящих на границах разума, где за чертой реальности находился абсолютно другой мир — его мир, в котором место было только ему одному. Он мог часами сидеть в неподвижности и безмолвии, улавливать разнообразный поток мыслей, вникать в них или, наоборот, позволять им проходить насквозь, получая желанное удовольствие от того, как они стремительно и быстротечно скользят, будто миллиарды звёзд в воронке вселенной: так же ярко горят самым объективным суждением или во тьме гаснут самой ненужной и глупой идеей.

Каким было умопомрачительным удовольствие прикрыть глаза, не слышать и не видеть ничего вокруг, а просто раствориться в тиши и пустоте, где никто не будет беспокоить. И если раньше достаточно было насладиться этим перед сном, то сейчас приходилось позволять себе делать это в процессе дня: всё завертелось слишком сильно и слишком глубоко, чтобы выносить текущие мысли, их разнообразие и пестроту, их тяжесть и важность.

За спиной раздаётся шум, и он вздрагивает ресницами, осознанно фокусируя взгляд на гладкой поверхности стола, но совсем не торопится выпрямиться, позволяя себе некоторое время хранить неподвижность, теплом разносящуюся по всему телу. Сквозь полуопущенные ресницы направляя зрачки в спину вошедшему, он по привычке рассматривает шероховатую ткань осеннего пальто и то, как из рукавов выглядывают белоснежные манжеты, после чего невольно замечает очередной неудержимый поток мыслей, складывающийся в тонкие, замысловатые, переплетённые и оттеняющие серебристым блеском цепочки, приводящие к каким-то умозаключениям, — Антонин переоделся в чистую одежду и готов следовать дальнейшему плану.

— Возьми бутылку виски, — с хрипотцой обращается он, поворачиваясь к нему боком.

Наконец, приходится немного выпрямиться и сбросить с себя очарование безмолвия.

— Не уверен, что сейчас подходящий момент.

— Возьми, — настаивает Антонин, бросая на него слегка рассеянный взгляд, затем отворачивается и убирает ладони в карман, так же рассеянно осматривая убранство.

Он не в себе: снаружи спокоен, но слишком закрыт, блуждает взором, явно слегка сдавливает пальцы в карманах, но убрал их только для того, чтобы избавиться от желания ими двигать и держать в напряжении. Ему необходима хорошая порция горечи алкоголя, пятиминутная тишина и глубокий вздох, чтобы найти силы и завершить начатое до конца, пока стресс не обуял его полностью, поглощая в вязкой жиже с головой и толкая на импульсивные поступки.

Поэтому приходится лениво подняться, снова ощутить лёгкое подёргивание в ладонях, напоминающих о недавних событиях, неторопливо пройти к шкафчику, открыть створку и достать полупустую бутылку виски. Через несколько мгновений жидкость устремляется в сосуд, а ещё спустя столько же мгновений оказывается на столе перед Антонином.

— Выпей сейчас.

Тот молча берёт предложенное, лишь на секунду замирает, а затем залпом опустошает стакан.

— Присядь. У нас есть ещё время, — тише добавляет он и наряду с Антонином опускается на своё место.

Выдержав недолгую паузу, Антонин немного поворачивается к нему и произносит:

— Составишь мне компанию на вечер, Джо?

— Не могу, не сегодня, — качает головой и снова смотрит на поверхность стола, легко прикасаясь к грани действительности и приятного забвения.

— Подумай.

Джонатан поднимает взгляд на Антонина и в одно мгновение понимает, насколько важно ему услышать положительный ответ.

Это не тот случай, когда Антонин хочет провести время в отречении от происходящего; не тот случай, когда он намерен расслабиться и, может быть, повеселиться — что-то очень мощное, вязкое и отвратительное вонзилось ему в плечи и насильно давит в топь, в которой смиренно он не хочет погибать.

Но Джонатан не может — у него есть очень важные дела.

Тонкая извилистая цепочка, по инерции слаженная в голове, заставляет пропустить мысль, что тот остался один: Фрэнк переживает нестабильное состояние, мечась между задумчивостью и агрессией, Адам совсем не подходящий вариант для душеизлияния или приятного времяпровождения в тишине, а Том слишком утоплен в масштабе движущейся угрозы, что бесполезно о чём-то его просить.

Одиночество — вещь для многих неприятная, но оно делает сильнее.

Или воспитывает равнодушие.

Джонатана воспитало именно одиночество.

В тишине проходит ещё несколько минут, после чего оба медленно поднимаются из-за стола, Антонин сразу направляется к выходу, а Джонатан снимает дорожный плащ с крючка и устремляется вслед за ним, попутно просовывая ладони в рукава, затем поднимая высокий воротник и по привычке скрывая за ним нижнюю часть лица. Накидывая шляпы, они пересекают порог дома и быстро спускаются по ступенькам, в темноте ночи сворачивают в узкий переулок и трансгрессируют на обусловленное место.

Буквально через минуту ходьбы перед ними предстаёт трёхэтажный дом, и, поднимая глаза на почти невидные во тьме пустые узкие балконы, Джонатан сразу же оценивает возможность побега из той квартиры, в которую Том и Августус затащили пойманных в театре для допроса мужчин — тех самых, из-за которых он до сих чувствует онемение лица и внезапно возвращающуюся в ладонях дрожь от выброса адреналина.

Он не боец и не может похвастаться хорошей физической подготовкой, уверенный, что Антонин или Фрэнк, которым приходилось нередко испытывать себя в слежке с лазанием по балконам или крышам домов, легче справились бы с препятствием, выпавшим именно Джонатану, но достаточно ловок и сообразителен, чтобы стремительно осознать уровень угрозы, всевозможные варианты развития событий и, поддаваясь инстинкту самосохранения, извернуться от опасности. Но, наверное, впервые опасность была настолько неотвратима, близка и реальна, что он по-прежнему чувствует лёгкие выбросы адреналина, неприятно разъедающие кровь, высекающие незаживающие порезы в венах и перенасыщающие очередной порцией раздражения, мгновенно заглушающегося собранностью и объективностью — он не там, а здесь, цел и выполнил всё, что от него требовалось, судя по тому, что цель была достигнута и находилась в этих стенах.

Краем глаза Джонатан замечает, как Антонин также осматривается, а затем невозмутимо поворачивается к нему, на что он тут же делает шаг вперёд, высовывает палочку из кармана одной ладонью, а другой — незаметно поворачивает открытой стороной к дому, стараясь прощупать защитные чары. В две секунды подушечками пальцев Джонатан улавливает поток очень мощной магии, разящей со стороны одной из подъездных дорожек, направляется туда, слыша, как Антонин следует за ним, и, ощущая жёсткий барьер в полушаге от себя, останавливается, наклоняется и концом палочки проводит по асфальту невидимую черту, обозначая точную границу работающей магии на территории дома.

После того, как он выпрямляется, Антонин запрокидывает голову к окнам, и Джонатан чувствует ослабление барьера, призывающего подступить к подъезду, легко пересекает границу магии и дёргает дверь. Оба поднимаются по лестнице на третий этаж, просачиваются в квартиру и первым встречают Тома, который глазами указывает на проход в одну из комнат, на что они молча проходят внутрь, и Джонатан мгновенно оценивает обстановку. Справа, в кресле, находится Адам, брезгливо выгнув губы от того, что происходит в центре зала, а там расположили привязанного к стулу мужчину — того самого, которого в самом начале смогла оглушить Гермиона и который в одно мгновение мог убить Джонатана одной-единственной пулей.

Волшебник выглядит отвратительно: ссохшиеся и свежие подтёки крови на лице, заплывшие тенями глаза и взлохмаченные грязные волосы, клочьями спадающие на разбитый лоб, — он тяжело дышит, сплёвывает кровь, обнажая измазанные в ней зубы, и обречённо прикрывает опухшие веки, ожидая, когда нависший над ним с искажённым в порыве агрессии лицом Фрэнк снова оглушит его ударом.

Джонатан хмурится при виде физического насилия и в один миг осознаёт, насколько Фрэнк загнал себя в пропасть ненависти и отчаянной мести, что так легко срывается на подобное. В этот момент Антонин обходит его и подходит к Фрэнку, дёргая за плечо, предотвращая очередной удар.

— Эй, приятель, необязательно марать об эту мразь руки.

— На нём заклятье связывающего языка, — поясняет из угла комнаты Адам, поднимая на вошедших пустые льдистые глаза — в них настолько сильно застыл безжалостный лёд, что об него можно обжечься.

— Эта сука так сильно захочет говорить, что никакое заклятие его не остановит, — выплёвывает Фрэнк и всё-таки наносит ногой по животу связанного сильный удар, из-за которого тот удушливо хрипит, пытаясь согнуться пополам настолько, насколько позволяют путы.

— Где другой? — спрашивает Антонин.

— В комнате с Томом и Августом. Пытаются разговорить и обойти заклятье.

— Психологическая беседа? — хмыкает Антонин, блеснув глазами в сторону Адама.

— Возможно, у Августа был опыт работы с неразговорчивыми? — предполагает Джонатан, также глядя на Адама. — В конце концов, сыворотка правды?

— Пробовали: она не развязывает язык. Мы так и узнали, что на них заклятье, при этом душащее до смерти.

— Я убил бы эту падаль, раз только смерть развяжет им язык, — хрипло произносит Фрэнк, наконец переводя внимание на Антонина.

— Увы, а мёртвые не разговаривают, — спокойно отзывается Джонатан, проходит к Фрэнку и аккуратно отталкивает его от измученного волшебника. — Оставь его...

— Ублюдок! Это он прикончил Бена!.. — внезапно восклицает тот, настойчиво врезаясь в плечо Джонатану, чтобы добраться до мужчины, но Антонин тут же останавливает его, хватаясь за предплечье, а затем с силой оттесняет ещё дальше от центра комнаты.

— Выяснили его личность? — невозмутимо спрашивает Джонатан, припоминая, что у этого не было с собой документов.

— Гонтран Раймон, немец, — глядя на мужчину, отвечает Адам, не сдерживая брезгливое выражение лица, затем тише добавляет: — Он познакомился с Томом на одном из приёмов у герра фон Фейербаха.

Джонатан хмурится, припоминая все доводы Тома в пользу того, что во всём этом может быть замешан господин фон Фейербах.

Это был необычайного типажа мужчина: его черты на худом вытянутом лице были заострёнными и строгими, взгляд впалых мутных глаз вызывал неуютное впечатление, но они с невероятной осознанностью пристально сканировали мир, так что Джонатан в первое время знакомства с этим господином испытывал дискомфорт при ощущении его изучающего взора на себе. Он выряжался в самые дорогостоящие наряды, любил белоснежные подшивки на воротниках и вышивку из серебристых нитей на мантиях, никогда не выпускал из ладони трость с примечательным на конце набалдашником в виде разъярённого волка, очень плохо и грубо разговаривал на ломаном английском и всегда выгибал тонкие губы в приветливой, но с первого взгляда похожей на ядовитую или опасную улыбке при виде Риддла или его чистокровных друзей.

Господин фон Фейербах часто устраивал в своём доме вечера и, несмотря на отталкивающую внешность, поначалу вызывающую отторжение и дискомфорт, имел очень много друзей, тепло любящих его, и чуть позднее Джонатан понял, на чём основано это проявление чувств. Герр был очень харизматичным мужчиной, умел рассказывать истории, своим низким, суховатым и вкрадчивым тоном ввергая слушателей в пропасть слов так, что те невольно становились участниками этого рассказа. Несмотря на всю напыщенность, аристократ был очаровательным, умел поддерживать абсолютно любой разговор, и Джонатан ещё ни разу не видел человека, что ушёл с его приёма в недовольстве или других неприятных впечатлениях. Он умело уделял внимание каждому гостю, будь их пара десятков или даже свыше пяти, знал толк в развлечениях, тепло отзывался об особо уважаемых друзьях, за которых в его сухом голосе слышалась огромная гордость, и Джонатан точно знал, что настолько признательное отношение фон Фейербаха нужно было заслужить непосильными трудами.

Настоящих, тепло любимых друзей у аристократа было очень мало, и их он приглашал на закрытые приёмы, где, как рассказывал Том, они без зазрения души обсуждают политические и социальные вопросы, не боясь быть осужденными, стать мишенью министерских или показаться непонятыми, потому что разделяли примерно схожие взгляды. Введение в этот круг Тома — юного и величайшего дарования, как выражался господин фон Фейербах, — кучке аристократов стало чем-то по-настоящему занимательным и восторженным. Они смотрели на него как на диковинку, удачно попавшую в их круг для увеселения и лучшего времяпровождения, и пусть Том поначалу раздражался от такого отношения к себе, но обстоятельства и цели требовали с этим примириться, что по итогу вылилось в желаемое: все его слова стали воспринимать очень серьёзно, он заручился поддержкой, все организационные вопросы выступлений были переложены на плечи опытных немцев и их количество увеличивалось так же, как и масса слушателей. Господин фон Фейербах использовал свои связи, благодаря которым о Томе стабильно печатали в разных газетах, а после стали приглашать в другие города — десятки волшебников следовали за ним, в очередной раз слушая, вступая в дискуссии, предлагая варианты решения сложившихся проблем, и среди них были даже те, кто не боялся говорить о перевороте, из-за чего Тому приходилось останавливать подобные изречения и категорически отрекаться от революционных ходов. Хотя Джонатан точно понимал, что всё, к чему они движутся, это переворот, просто в скрытой форме — настоящий заговор против властей, хитрыми уловками которых Том собирается снести и привести туда благосклонных к нему волшебников, что под его влиянием начнут строить новый мир, угодный им.

И вкупе со всем этим, теперь уже зная, что находящийся здесь волшебник, участвующий в заговоре против Тома, хорошо знаком с господином фон Фейербахом, Джонатан всё равно не может проследить логику, что в этом заговоре мог быть замешан аристократ, хотя Том и Адам имели на этот счёт слишком много подозрений. Быстро анализируя полученные сведения, он не находит довод к тому, что герру было бы выгодно вести двойную игру, потому что, если бы и хотели убрать Тома, то сделали бы это с самого начала, а не позволяли ему выйти в свет. К чему тогда нужен весь этот фарс с приёмами, газетами, выступлениями и поездками?

Нет, господин фон Фейербах здесь точно ни при чём — к нему подослали волшебников, чтобы быть в курсе того, что творится в голове и планах Тома, — Джонатан в этом абсолютно уверен и до сих пор придерживается мнения, что эти ребята действуют по указу той части немецкого министерства, которая переживала захват власти Гриндевальдом и желала оставить тот социальный порядок, какой при нём был. Только кто всем этим руководит — непонятно.

Пока Антонин глушит новую вспышку агрессии, неумолимо настигающую Фрэнка, Джонатан задумывается о том, что рассказывал ему Августус.

За дни, проведённые вместе по выполнению плана захвата этих господ, он успел немного сблизиться и прощупать психологический тип Руквуда, находя его очень уравновешенным, сдержанным и вежливым человеком, что как раз не отнимало скрытности и объективности ко многим вещам. Джонатан сразу смог понять, что тот не любил разговоры о работе и политике, предпочитал светские беседы личным, не брался осуждать или выражать недовольство, обходя тем самым острые углы, точно отвечал на все заданные вопросы, все размышления проводил в голове молча, выдвигал лишь готовый результат, должным образом аргументируя его, безотказно был готов предоставить любую помощь, подчёркивая этим своё отношение, и действительно очень уважительно относился к Тому и его друзьям.

Джонатан считал объективным ему доверять, но абсолютно не доверял его начальству в Аврорате, которое наверняка давало ему только ту информацию, которую считало нужным. Ему казалось, что Августус был марионеткой, потому что его склад ума и поведение были очень удобными, чтобы вершить его руками то, что хочется, ведь и сам Том не зря приметил именно его. Если его руководство и замешано в заговоре против Тома, что казалось очень логичным ввиду рода деятельности, то тот невольно становился для них опасным, но одновременно полезным, и Джонатан собирался нащупать эту грань, чтобы как можно больше выяснить о секретном отделе шпионажа немецкого министерства.

Он обязательно найдёт соломинку, с помощью которой докажет, что все ловушки были подставлены министерскими, которые очень давно сидят в нише власти и стараются удержать её в своих руках, дабы не позволить аристократичному населению, вроде господина фон Фейербаха и его друзей, иметь хоть какое-то влияние на общественность, а в данный момент оно было невероятно огромным благодаря Тому, который ради этого и нужен был аристократу — они были очень выгодны друг другу, и это ещё один аргумент в пользу того, что заговор идёт не со стороны герра, а как раз против него и Тома.

Джонатан снова смотрит на Адама и видит в его глазах именно то, о чём и были у него подозрения: господина фон Фейербаха уже считают причастным и явно пытаются из уст пойманных волшебников выбить это признание.

Но если к допросу подойти с другой стороны и попытаться получить ответы не на вопросы, которые считают верными задать, а наоборот?

— Он под сывороткой? — уточняет Джонатан, указывая взглядом на избитого мужчину.

Адам кивает, в то время как Фрэнк осторожно отходит от Антонина и огибает комнату по дуге, будто подчёркивая, что взял себя в руки.

— Что вы у него спрашивали? Например, что они делали в театре, кто устраивал собрания и в чём заключается цель?

— Мы уже всё спрашивали, — хрипло отзывается Фрэнк, медленно вышагивая за спиной связанного, как вдруг резко толкает ногой спинку стула, что чуть ли не отклоняется до критичного момента, чтобы мужчина повалился на пол, и раздражённо выплёвывает: — А эта сука молчит и говорит только о связывающем проклятье.

Джонатан хмурится, но никто больше не предпринимает попыток успокоить Фрэнка, так как он сам отворачивается от покачивающегося стула и сплёвывает на противоположную стену.

— Отвечай мне, — произносит он, снимая с головы шляпу и делая шаг к мужчине, который поднимает на него заплывшие глаза и издаёт с тяжёлым придыханием хрип.

— Я же сказал, невозможно обойти заклятье, уж просто убейте и покончите с этим, — на немного ломаном английском раздражённо отзывается тот и сплёвывает на себя кровь, скопившуюся в полости рта во время ответа.

Джонатан опускает на секунду веки, прикасаясь к грани привычного забвения и душевного равновесия, будто набираясь сил, после чего возвращает взгляд в реальность и сосредоточенно смотрит в изувеченное лицо.

— Назови своё имя.

— Гонтран Раймон, — неохотно говорит тот, склоняя голову набок.

— Твой возраст.

— Тридцать один.

— Какое отношение имеешь к немецкому министерству?

Гонтран поднимает глаза на Джонатана и дёргает губами, но не произносит ни одного слова: сыворотка правды работает, но она не обходит мощное заклятие связывающего языка.

— Значит, это связано с министерством, — заключает Джонатан и продолжает: — Как часто посещаешь министерство?

Тот снова дёргает губами, но не издаёт ни звука — значит, тема о министерстве полностью закрыта.

— Где ты познакомился с Риддлом?

В ответ тишина.

— Господина фон Фейербаха знаешь дольше, чем его?

— Это бесполезно, — спустя короткую паузу за спиной раздаётся голос Адама.

Джонатан опускает голову, пряча глаза за копной спавших соломенных прядей и углубляясь в задумчивость, затем додумывается до следующего суждения, которое стоило подтвердить.

— Ты ответишь хоть на один вопрос, связанный с Риддлом?

Тот недолго молчит, перекатывает голову на другой бок, прикрывая глаза от усталости, и глухо отзывается:

— Нет.

— Ты ответишь хоть на один вопрос, связанный со мной?

— Да, — наконец раздаётся хриплый голос, из-за чего Фрэнк медленно оборачивается к ним, а Антонин почти незаметно за спиной Джонатана подходит ближе.

— Ты знаешь моё имя? — продолжает он.

— Да, — свободно признаётся тот.

— Как давно ты знаешь моё имя?

— Примерно с июня.

— Откуда знаешь?

Тот снова молчит, на что Джонатан оборачивается на Адама и, кивая в его сторону, спрашивает:

— Ты знаешь его?

— Да.

— Как давно ты знаешь его имя?

— С июня.

— Значит, наши имена ты узнал в одно и то же время, так?

— Да, — неохотно подтверждает тот.

— Хорошо, — выдыхает Джонатан и снова поворачивается к остальным. — Кажется, у них запрет на всю информацию, связанную с министерством, именем Тома и господина фон Фейербаха.

— Но нет запрета на наши имена, — добавляет Антонин и проходит к Гонтрану, вставая напротив него. — Как давно ты знаешь моё имя?

Тот молчит, и это вызывает диссонанс образовавшейся теории.

— Ты знаешь, кто он? — улавливая ещё одну догадку, спрашивает Джонатан, кивая на Фрэнка.

Тот выгибает губы, но не отвечает, обречённо запрокидывая голову назад.

— Почему у них запрет на Тони и Фрэнка? — озвучивает вопрос Адам.

— Скорее всего, потому что оба были их целью. Всё связанное с ними автоматически становится табу. Это не коснулось только нас с тобой, Адам, — тихо отвечает Джонатан, и, поймав нить, способную привести его к ответам, продолжает: — Как давно ты знаешь Августуса Руквуда?

Гонтран молчит, и, не получив ответ, Джонатан с расстановкой продолжает:

— Знаешь род его деятельности?.. Как часто приходилось видеть его?.. Знаком домашний адрес?..

— Это бесполезно, Джо, на имени Августа, очевидно, тоже запрет, — тянет Адам, сменяя положение в кресле.

— У вас есть общие знакомые? — пытает последний шанс Джонатан.

— Да, — наконец, отвечает тот.

— Хорошо, — удовлетворённо кивает он, понимая, что не на имени стоит запрет, а на деяниях, связанных с интересующими его ответами на заданные вопросы. — Общие знакомые имеют какое-то отношение к министерству?

Снова тишина.

— Общие знакомые, напротив, не относятся к политической среде? — выворачивая по-другому вопрос, тут же отзывается Джонатан.

— Таких знакомых нет, — наконец, отвечает тот.

— Значит, твоё общение с общими знакомыми Августа складывается на политическом уровне?

— Да.

— Как близко ты знаком с ними?

— Достаточно, чтобы доверять, — с жёстким акцентом неохотно выдаёт Гонтран.

— Они старше тебя?

— Да.

— Насколько старше?

— Не могу точно сказать.

— Примерно?

— Пятнадцать-двадцать лет.

— Они работают с Августом?

Гонтран молчит, и Джонатан сразу же подступает к нужной информации с другой стороны.

— Ты знаком с господином Хартманном?

В ответ снова тишина, которую нарушает Антонин, обращаясь к Джонатану:

— Кто это?