Глава 14. Сломавшийся в их глазах мир (2/2)

— Это руководитель отдела шпионажа, под началом которого работает Август, — отзывается тот и обращается к Гонтрану: — Ты можешь отвечать на вопросы, связанные с ним?

— Нет, — выдаёт тот.

— И что это значит? — хмуро интересуется Адам, поднимаясь с кресла и равняясь с остальными.

— Это значит, что господин Хартманн имеет такое же прямое отношение ко всему делу и вряд ли находится на стороне Тома.

— Значит, Август... — с тенью изумления начинает Адам, но его тут же перебивает Джонатан.

— Нет. Это всего лишь значит, что Август ничего не знает о господине Хартманне, а потому спокойно выполняет те задания, которые ему велит руководство. У них есть досье на каждого из нас, — заключает он, поднимая глаза сначала на Антонина, затем на Адама, а после смотрит на Фрэнка, успевшего подойти к мужчине со спины и опереться о спинку стула, бросив удивлённый взгляд.

— Что?

— Август говорил Тому, что у него есть досье на каждого из нас, и оно хранится в архиве. Я спрашивал у Августа об этом, он рассказал, что его повысили с уровня аврора до секретного агента как раз в июне, а после поручили собрать всю информацию на Тома, объясняя это тем, что он ведёт общественный образ жизни, а значит должен попасть в картотеку министерства по объективным на то обстоятельствам. Узнавал у Августа, вытаскивали ли ещё раз из архива собранные бумаги, на что он дал отрицательный ответ...

— Так почему Август тогда не додумался, что этот Хартманн что-то замышляет против Тома?.. — перебивает Адам и не сдерживает фырканье.

Джонатан, закатывая глаза, переводит на него взгляд, скрещивает перед собой руки, удерживая концами пальцев шляпу, и тоном, будто тот спросил какую-то ерунду, отвечает:

— Потому что Август выполняет законную работу: собирать документы на тех, кто может представлять хоть какую-то угрозу министерству и немецкому обществу. Это их работа, понимаешь? И ничего удивительного в этом нет.

— Тогда причём здесь этот Хартманн, если он поручает логичную работу своему сотруднику? — морщась от непонимания, переспрашивает Адам.

— При том, что этот впечатляющий господин Раймон, — не то устало, не то саркастично начинает Джонатан, переводя взгляд на пленника, — связан языком в отношении информации о господине Хартманне и логично задаться вопросом: какого чёрта? Господину Хартманну примерно пятьдесят лет, секретным отделом он руководит очень давно и, более того, доступ к архивам, где как раз находятся досье на каждого из нас, только у него, так что уже давно пора понять, что на Тома накинулась та часть министерства, которой не выгодна смена политического курса, а господин фон Фейербах как раз и меняет его, потому неугоден ни той части министерства, ни господину Хартманну, который мгновенно к себе под начало взял Августа, потому что он и его сестра близко общаются с Томом, которого господин фон Фейербах использует для внедрения массового переворота в общественности. А теперь на минуточку задумайтесь и поймите, что это настоящая битва интересов, в которой Том — всего лишь оружие, которым первым успел завладеть господин фон Фейербах.

— Тогда разумно просто убрать с дороги Тома, и этот аристократишка остаётся безоружным, — возражает Антонин, качая головой.

— Разумно договорным путём заставить Тома уйти с дороги и оставить господина фон Фейербаха одного, потому что если просто убрать Тома, то знаешь, какую волну поднимет общественность, что всецело разделяет его взгляды? Это уже переворот, который, скорее всего, приведёт к настолько фатальным распрям между волшебниками, что может подвести к тому, что называется войной. Господин фон Фейербах совсем не идиот, Антонин, он точно знал, почему стоит связываться с Томом: если позволить ему влиять так сильно на общественность, как сейчас, что за него встают грудью, то ни один волшебник, находящийся по другую сторону мирового порядка, не посмеет тронуть Риддла, боясь начать переворот, которого они решительно избегают. А значит, они хотят убрать всю оставшуюся власть, что не разделяла взгляды в военное время, тихо и незаметно. Война сейчас никому не нужна и вряд ли есть сейчас тот, кого гласно определяют лидером, как это делали с Гриндевальдом, — никто не готов взять на себя ответственность быть главным, чтобы не повторить его судьбу, поэтому там, скорее всего, сложился равноправный круг лиц, в который входит господин Хартманн, и они хотят сохранить свою власть, а не отдавать её тем же аристократам вроде господина фон Фейербаха, который очень больно бьёт их убедительными изречениями Риддла, ввергая общественность на другой политический и социальный курс.

— Но с чего ты взял, что он не против Тома? — не соглашается Адам, прожигая его безжалостным льдом в глазах.

— Потому что тогда господин фон Фейербах ни за что не наделил бы Тома такой властью, которую в данный момент уже практически не свергнуть. Чем сильнее влияние Тома, тем сильнее господин фон Фейербах, — выдыхает Джонатан и снова переводит взгляд на Гонтрана, который так же внимательно слушал всё, о чём было изложено, и в сверкающей осознанности глаз точно понимал, что рассуждает верно. — Ты поддерживал взгляды Гриндевальда?

— Да, — серьёзно признаётся он.

— Ты входил в число сторонников Гриндевальда, которые преследовали Августа после того, как он отрёкся от желания разделять его взгляды?

Тот не отзывается, на что Фрэнк опускает взгляд ему в макушку и небрежно толкает локтем, фыркая:

— Вот ублюдок.

— Ты входил в число сторонников Гриндевальда, которые преследовали волшебников, что отрекались от его взглядов? — перефразируя, спрашивает Джонатан, но в ответ получает тишину.

— Почему не отвечает? На имени Гриндевальда нет запрета, раз он ответил, что поддерживает его взгляды, — хмурится Адам, брезгливо заглядывая в заплывшее лицо.

— Скорее всего... — задумчиво тянет Джонатан, опуская голову, и спустя короткую паузу продолжает: — запрет идёт на преследовании, а не на имени. Как я сказал, это наверняка круг лиц и лидирующего имени в нём нет, зато разделение взглядов политики Гриндевальда есть, и он не отвечает на эти вопросы, потому что преследовать — это род его деятельности, о которой ему говорить запрещено...

В комнате воцаряется слишком глухая тишина, обозначающая, что каждый углубился в свои мысли, пока Джонатан вновь не прерывает её, тихим голосом высказывая последующие умозаключения.

— Находящийся перед нами господин Раймон является типичным ищейкой, который, скорее всего, выполняет указания господина Хартманна, а значит, как и Август, работает в министерстве. Именно ему было поручено преследовать тебя, Фрэнк, а значит, есть все основания полагать, что таких людей, как господин Раймон, хватает на каждого...

— Хочешь сказать, за каждым из нас закреплён подобный ищейка, что выполняет указания этого Хартманна? — уточняет Адам, внимательно заглядывая ему в глаза.

— Да, и нужно выяснить, за кем закреплён второй ищейка. А за самим Томом, скорее всего, следит именно Август, раз он работает с его досье, иначе мы бы точно поймали другого за руку, если бы кто-то лишний следил за ним.

— Но-о... — ошеломлённо тянет Фрэнк и замолкает, пытаясь уложить озвученную мысль.

— Но Август не знает, что, выполняя обычную работу по сбору информации для министерства, заодно наполняет сведениями Хартманна, — заключает Антонин, глядя сначала на Фрэнка, затем на Джонатана, от которого следует согласный кивок.

— И именно поэтому мы никак не могли поймать ни одного из шайки ищеек, которые, судя по всему, и организовывали бунт в рядах общественности, выступая против Тома. Доносчик информации — сам Август, и тем этого было достаточно, пока влияние Тома с помощью господина фон Фейербаха не выросло настолько сильно, что пришлось внедрять в общественность этих безумцев, которые будут опровергать всю идеологию Риддла. И вы же помните, что это началось как раз с июня, когда до нас стали доходить слухи? Эффекта сильного это не произвело, разве что Том стал сильно сомневаться в искренности герра, с каждым разом скапливая подозрения о причастности на его счёт, но самое главное: им не удалось так сильно подбить общественность, как наверняка они на это рассчитывали. И тогда главный круг лиц решил воздействовать другим способом: пригрозить некоторым из нас смертью знакомых — это навело среди нас суету. Возможно, ожидали, что кто-то из нас покинет Тома, испугавшись и тем самым ослабив его, а может быть, ждали, что Том подумает на господина фон Фейербаха, и тот не сможет больше пользоваться Томом, как оружием. Исходов могло быть много, но главная в этом мысль — ослабить Риддла. Но они не добились ни одного из ожидаемых, Том не ослаб, а более того, мы смогли поймать тех, кто напрямую причастен к этому. Когда они узнают об этом, все карты, которые они прятали от нас, играя аккуратно и незаметно под нашим носом, будут вскрыты, и тогда...

Джонатан на секунду замолкает, выпрямляется, чувствуя пристальный взгляд в спину, и оборачивается на вход в зал, понимая, что его слушают Том и Августус. Сузив глаза, он снова поворачивается к остальным и, вздыхая, подавляющим тоном завершает мысль:

— ...и тогда скрываться им будет не за чем, потому что мы всё выяснили. И тогда им разумно будет незамедлительно нанести Тому самый мощный удар, из-за которого он не сможет функционировать дальше, а более того, может быть, станет очень сговорчивым.

— Какой удар? — тихо переспрашивает Адам.

Джонатан опускает на него взгляд и полушёпотом отвечает:

— Убрать каждого из нас.

В наступившей тишине Фрэнк медленно опускает голову вниз, Антонин отводит задумчивый взгляд куда-то в сторону, а Адам отворачивается, замечая на пороге Тома и Августуса.

— Что-нибудь выяснили? — севшим голосом интересуется он.

— Теперь уже да, — отвечает Августус, из-за чего Джонатан оборачивается следом и замечает в его очертаниях тени обеспокоенности, в то время как Том облокачивается на дверной косяк и задумчиво устремляет взгляд в пол.

— Что он вам сказал? — спрашивает Антонин, подходя к ним ближе.

— Очень агрессивный парень. В основном повторял, что, когда остальные узнают о том, что мы учинили в театре, вам четверым больше не жить, — спокойно отвечает Августус, переводя взгляд сначала на Адама, Антонина, затем на Фрэнка и, наконец, на Джонатана. — И первым будешь ты.

— Почему он? — хмурится Адам, также покосившись на него, из-за чего Джонатан отворачивается и размеренным шагом проходит к окну, прекрасно осознавая ответ на прозвучавший вопрос.

— Потому что они знают: кто первый до всего додумается, так это он.

— В таком случае, эти ублюдки уже опоздали, — за спиной слышится ядовитый голос Фрэнка.

Джонатан чуть щурится, сначала фокусирует взгляд на полупрозрачной ткани тюля, а затем позволяет зрению рассеяться, чтобы впасть в прострацию и отстраниться от реального мира, в котором погибают голоса и последующее обсуждение ребят.

Никто из них никогда так близко не стоял у грани со смертью, и вряд ли даже Джонатан когда-то думал о том, насколько опасным может стать приключение, в которое позвал их Том. Конечно, даже зная об этом ранее, вряд ли он отступил бы и остался в Британии, а сейчас так совсем нет никакого выхода, кроме как тщательно следить за каждым своим шагом, зная, что куча бумаг на него покоится где-то в руках заинтересованных лиц. И как теперь им всем не стать живой мишенью?

Найти ответ на вопрос, разгадать чужой ход мыслей — это реально, а что делать уже с полученной информацией, к тому же настолько серьёзной, — рассудить тяжело, но именно от правильного решения зависит их жизнь.

— ...мы не можем всю жизнь сидеть в заключении! — доносится грубое возражение Адама.

— Тебя никто не просит сидеть всё время дома! — жёстко обрывает Антонин.

— А где гарантия, что прямо на выходе из дома на нас не обрушат облаву?!

— По твоей логике, это может произойти где угодно!

— Потому что это так и есть, Тони!

— Перестаньте, — нарушает их разговор на повышенных тонах Августус. — Вам всего лишь необходимо сменить место пребывания и оградить дом всеми защитными чарами...

— Но это нисколько не спасёт от случайности на улице! — рычит Адам.

— Тогда уходи! Возвращайся домой! — срывается в ответ Антонин, на что Джонатан оборачивается ко всем лицом и замечает, как у обоих пылают глаза, будто оба вот-вот готовы сцепиться друг с другом.

— Не неси чепуху, придурок, я ни за что не уйду! И ты прекрасно знаешь, что мне некуда возвращаться! — яростно шипит тот.

— Тогда не ной, что боишься за свою жизнь, Розье, — с ответной яростью произносит Антонин, с силой сжимая ладонь в кулак. — Мы все в одной лодке и только все вместе сможем выплыть, тебе ясно?

— Он прав, Адам, — нервным тоном поддерживает Фрэнк, переводя с одного на другого напряжённый взор. — Не самое время выяснять отношения.

— Что вы сделали с тем немцем? — спрашивает Джонатан, глядя в глаза Тому.

— Вряд ли он ещё раз заговорит, — наконец, раздаётся по комнате хриплый голос Тома, после чего он пристально оглядывает Джонатана и спрашивает: — А что?

— Мы могли бы что-то придумать, вернуть их и сделать вид, что ничего не произошло, например.

— Не можем, — качает головой Том и, отталкиваясь от дверного косяка, проходит вглубь комнаты, поближе к остальным. — Антонину ещё до этого пришлось убить одного.

Джонатан переводит взгляд на Антонина, который мгновенно смотрит на него в ответ, и теперь понимает, что с ним не так: определённо, у любого человека после первого убийства случится стресс, который всеми силами он попытается подавить, — вот почему Антонин судорожно сдавливал в карманах пальцы, блуждал взглядом, будто желая за что-то зацепиться, и, конечно же, не мог найти за что, потому что теперь его мир не станет прежним. Не станет прежним и он сам.

— Что с этим будем делать? — кивая на Гонтрана, спрашивает Адам, равняясь рядом с Томом и доверчиво заглядывая ему в глаза.

Тот ледяным взглядом обводит всех собравшихся и, останавливаясь на Фрэнке, произносит:

— Также убрать и спрятать, чтобы их не нашли. У нас есть немного времени решить, что будем делать дальше, пока о них не забеспокоились и не начали искать. Фрэнк?

— Я справлюсь, — согласно кивает тот, сверкая непривычным ему звериным взглядом, на что Джонатан остро улавливает, как Том смог подловить Фрэнка на кровоточащей и сильно ноющей ране: кому и хотелось больше всего разделаться с этими отморозками, так это ему.

— Хорошо, тогда уходим, — мягко заключает Том и первым направляется к выходу.

— Я останусь с ним, — заявляет Джонатан, на что тот оборачивается, долю секунды думает над этим и согласно кивает.

Остальные следуют за Томом, и меньше, чем через минуту, в комнате остаются трое.

Джонатан переводит взгляд на Фрэнка, явственно осознавая, насколько он полон решимости выполнить поручение Тома, и, очевидно, в его светлых глазах в последний раз видит чистое сияние, которое через некоторое время станет опороченным безжалостной смертью.

Джонатан всегда знал Фрэнка как самого простодушного и задорного парня, в жизни которого звёзды так сложились, что пересеклись с течением жизни Антонина, и оба стали поразительным дуэтом, привносящим в их узкий круг смех, беззаботность и шквал последующих приключений, из которых нередко Тому или Джонатану потом приходилось всех вытаскивать.

Наверное, из них всех Фрэнк был тем самым другом, у которого никогда и ни в чём не было проблем. Если у Адама были сложности с родителями, которые не примирились с его желанием, когда тот собрался отправиться странствовать с Томом по Европе, вынудив его сбежать из дома и осесть в чертогах лондонского дна, то отец Фрэнка отпустил наследника рода, не моргнув и глазом, невозмутимо переворачивая свежее газетное издание с новостями. У него не было таких же сложностей с семьей, как у Джонатана, на которого наплевали родители, лишившие его материнской ласки и твёрдой опоры отца, отправляя с раннего детства на все четыре стороны, лишь осыпая вслед громким звоном золотых монет, чтобы у того ни в чём не было нужды, — от Фрэнка деньгами не откупались и все его нужды покрывали с любовью. Несмотря на то, что ему, как и Джонатану, пришлось в детстве потерять мать, у того ещё были две младшие сестры, которые не давали ему спокойно жить, требовали заботы и внимания, поддерживали с ним даже во время странствия тёплую связь и с нетерпением ожидали возвращения, потому что просто скучали — он был кому-то нужен, в отличие от остальных ребят. Сравнивать его положение с Томом или Антонином совсем было бессмысленно, потому что на их фоне у Фрэнка было абсолютно всё.

Фрэнк — общительный и приятный парень, к нему всегда хорошо относились окружающие люди, он легко заводил знакомства и отлично поддерживал со всеми связь, и даже если человек ему не нравился, то с превосходством умел лицемерить так, что тот ни в коем случае ни о чём не подозревал. Он умудрился даже затянуть с собой в путешествие Бенджамина и привязать немного к делам Тома, рассчитывая на его азарт и подвязанный язык. И наверняка Фрэнк уже об этом пожалел ввиду нынешних обстоятельств, но именно это резко сломило в нём того самого приятного и разговорчивого парня, которым он ещё был больше недели назад. Теперь в его светлых, кристально чистых глазах зияла самая настоящая чёрная дыра, в которой горел безжалостный огонёк мести, обуявший всё его существо. Джонатан украдкой наблюдал, как и без того восприимчивый и плохо скрывающий нервные переживания Фрэнк теперь безостановочно летел в пропасть, переживая один за другим нервные срывы, разрушающие его психику к чертям, а сейчас уже готов разбиться о скалистое дно, после чего с трудом подняться на ноги и, оставив за спиной прежнее простодушие, беззаботность и доброжелательность, идти по велению мести, безжалостности, жестокости и эгоизма, чтобы прийти туда, где уже давно их всех поджидал Том, имея за спиной мерцающие тени жертв неизвестных им деяний.

Фрэнк потерял близкого друга, в его крови бушует месть, и для него, как и для Антонина, мир так же уже никогда не станет прежним.

Они все последовали за Томом и больше не смели отступиться ни на шаг, и сейчас Джонатан остаётся здесь лишь для того, чтобы самостоятельно, без принуждения судьбы и нелепых случайностей перечеркнуть прошлую реальность, несколько часов назад уже успев мельком посмотреть в лицо смерти, и теперь намерен сделать то, что и в его глазах окончательно изменит этот чёртов мир.

Если когда-то он принял решение идти вместе с ними, то уже точно не отстанет и дойдёт до конца — в преданности ему было не занимать.

— Проверь другого, что он точно мёртв, — просит Фрэнк, обходя стул, на котором давно затаился Гонтран.

— Хочешь, чтобы я просто оставил тебя с этим всем наедине? — поведя бровью, насмешливо спрашивает Джонатан.

Скорее всего, этот вопрос его задевает, и Джонатан на восемьдесят процентов уверен, что теперь Фрэнк будет вершить своё личное правосудие прямо на его глазах.

Он не дожидается ответа, молча выходит из зала, движется по коридору до следующей двери и входит внутрь: на стуле обмякшей куклой растёкся волшебник, которого в стенах театра чудом удалось побороть и привести в бессознательное состояние. Если ещё тогда в нём теплилась жизнь, то сейчас у него остались только пустые, широко распахнутые тёмные глаза, рассеянный взгляд которых смотрит прямо на Джонатана. Невольно поджимая губы, несколько мгновений он стоит неподвижно, всматриваясь в их безмятежную пустыню, затем тихо пересекает комнату, подходит к мертвецу и прикасается к месту, где находится сонная артерия, убеждается, что тот точно мёртв, и медленно опускает руку вниз, продолжая неотрывно смотреть в обездвиженные зрачки.

У смерти глаза красивые — они завораживают так, что сложно отвести взгляд.

Джонатан медленно опускает голову, позволяя кудрям скрыть лицо, накрывает шляпой свою густую шевелюру, прячет ледяные ладони в карман плаща, ощущая, как волна адреналина снова настигает его, вызывая во всём теле мелкую дрожь, и тихо отступает на шаг, затем ещё на шаг и кое-как отворачивается от притягательной пустоты в застывших зрачках.

Безмятежность невероятно очаровательна — именно в ней он привык витать, каждый раз прикрывая веки и прикасаясь к грани привычного забвения, в котором иллюзорный, созданный им мир выглядит красиво, эстетично и вдохновляюще. Только там он может проникнуть за панцирь каменного, застывшего от коварного безразличия сердца и умопомрачительно любить грёзы, в которых жадно, закрывшись ото всех, оставшись наедине с собой, прозябал изо дня в день.

Медленно возвращаясь в зал, рассеянно глядя себе под ноги сквозь витиеватые светлые пряди, Джонатан прислушивается к тишине и уже на входе внутрь видит Фрэнка: он стоит напротив Гонтрана и сосредоточенно долго смотрит ему в заплывшие, мерцающие желанием жить глаза. Оба не обращают внимания на то, как он входит в комнату, почти неслышно пересекает её, останавливается у окна, скрещивает на груди руки, облокачивается на подоконник и с отвратительным безразличием поднимает на них глаза. Он ловит себя на том, как завораживает вид подобной картины: горящий местью взгляд, неотрывно смотрящий в чужой напротив, выпрашивающий жизнь; палочка наведена уверенно в грудь, ладонь даже не дрожит, но крепко сжимает древко — один взмах, и тот испустит свой последний вздох, запомнив яркий зелёный свет в последний миг своей жизни.

Джонатан медленно склоняет голову набок, позволяя густым кудрям спасть на лицо сильнее, в ожидании приоткрывает губы, прячась за высоким воротником, и загипнотизированными глазами неотрывно наблюдает за воцарившейся в этой комнате безжизненной пустотой, наслаждается выразительной тишиной, блаженной неподвижностью и ощущает подступающее и наполняющее всё его существо волнующее вдохновение, чтобы потом, оказавшись дома наедине с собой, провалиться в обитель грёз, в которой из-за этого дня воздвигнется новая существенная деталь, привносящая ещё больше красоты в созданном им мире.

Потому что с красоты начинается ужас.

И теперь в этом ужасе он видит умопомрачающую его красоту.

Комнату озаряет ядовитая изумрудная вспышка, ослепляющая глаза, а затем свет меркнет, обличая в застывших зрачках тусклую безмятежность, от которой снова не хочется отводить пустой, но одновременно завороженный взор.

***</p>

Они переехали на другой конец города и, кроме Тома, оборвали со всеми связь.

Спустя три дня Джонатан узнаёт, что Антонин и Том покидают на некоторое время Берлин и отправляются в Ленинград за ответами на волнующие их вопросы, связанные с любопытной особой по имени Гермиона Грейнджер, к которой накануне оба нанесли визит.

Адам безвылазно сидит дома и не высовывается, страшась нарваться на неприятности, — да, он труслив, со времени отъезда Тома и Антонина очень тяжело справляется со страхом, находится с ним в постоянной борьбе, подавляюще молчит и даже не фырчит, часто обнимая свои колени, прижимая к ним щеку. Фрэнк составляет ему компанию, бросая привычный образ жизни и зарываясь глубоко в себя, в свою сжигающую безжалостность и месть, не найдя в совершённом должного удовлетворения, также молчалив и не весел, но не позволяет отчаянию или удушливой безысходности овладеть им, наоборот, наполняясь энергией бороться за свою и жизнь других.

Кажется, замер весь мир, кругом повисла мёртвая тишина, в которой трое чего-то ждут, иногда листая печатные сводки новостей на разных языках.

Находясь в своей комнате, подпирая ладонью щеку и пребывая в умиротворённом состоянии, из-под светлых полуопущенных ресниц Джонатан следит за тем, как в прозрачной ёмкости грязно-розовый раствор выпускает маленькие пузырьки, по исчезновению которых долго готовящееся зелье, запрещённое всеми министерствами мира для изготовления и использования, будет завершено.

Однажды ему приходилось нарушать закон и варить это зелье как раз по окончанию школы — никто об этом даже не знал. Тогда впервые он столкнулся не со сложностью варки, а с нахождением необходимых для этого ингредиентов, которые даже на чёрном рынке было сложно достать, и пришлось воспользоваться помощью прекрасно разбирающегося в этих делах Тома, который указал, к кому можно обратиться за необходимым списком и приобрести нужное за немыслимые деньги. В этот раз он не в Лондоне и ему пришлось проявить всю смекалку на то, чтобы обзавестись необходимым: найти здешний чёрный рынок, выудить продавцов и проявить особый к ним подход, поучаствовать в ничего не гарантирующей передаче товара, рискуя, как минимум, деньгами, а максимум, свободой, но Джонатан уверен — это точно стоит того.

И спустя несколько недель он удовлетворённо наблюдает, как зелье, а точнее грязно-розовый раствор, проходит последний процесс готовки, и буквально через некоторое время можно им воспользоваться.

По-прежнему подпирая щеку ладонью, он неотрывно рассматривает его, по меньшей мере, ещё час и всё это время с безмятежностью позволяет потокам разнообразных эфемерных мыслей скользить мимо, на грани с привычным ему забвением.

Он зарывается внутрь себя, перебирает перед глазами будто кадры из жизни, касающиеся его тактильностью, похожей на сон, медленно прикрывает веки, смахивая ресницами один за другим пережитый сюжет, и останавливается на том, где своими глазами видел, как умерла в постели мать.

Это было лето перед седьмым курсом — ей было настолько плохо, что она не узнавала даже его, своими тусклыми смотрела ему в яркие, сквозящие надеждой стальные глаза, неуверенно вкладывала ему в ладонь ледяную руку и позволяла сжимать пальцы, не зная, зачем это делает, ведь не могла осознать, что это он. Джонатан неотрывно наблюдал за ней, изучал каждый штрих в её блёклых радужках и видел всё тот же, что и всю жизнь, отстранённый взгляд, лишённый тепла и любви. Она даже не изменилась — была такой же холодной, как лёд. Она бредила в бессознательности, с непониманием разглядывала его в ответ, почти не разговаривала, ни о чём не спрашивала и казалась настолько чужой, насколько должна была быть ему близкой.

Когда она испустила последний вздох, Джонатан даже не сразу понял, что в вечно безмятежных зрачках всё застыло — они снова будто не изменились: так же холодны, жалят равнодушием и бесчувствием к нему, лишь становятся мёртвыми, теряют блеск и превращаются в зеркало, в котором он видит себя, свои неразборчивые эмоции, где плескается смесь жалости, угнетения, и всё это покрывается корочкой леденящего безразличия, сдавливая и с глухим звуком ломая ему сердце. Он дёргает уголком губ, несколько раз трепещет ресницами, замирает, с пустотой вглядываясь в безжизненные, отражающие его образ глаза, и лишь спустя минуту перестаёт сжимать ледяную руку, аккуратно выпускает из пальцев и выпрямляется на стуле, отстраняясь от постели.

Спустя несколько минут, завороженно всматриваясь в отражённое очертание себя в чужих глазах, он понимает, что рядом уже стоит отец, потому медленно, как во сне, поднимает на него голову, широко распахнутыми глазами рассеянно скользит по его лицу, будто стремясь что-то выискать, но, ничего не находя, опускает подбородок вниз, прячась за спавшими кудрями, молча поднимается со стула и уходит прочь.

Он надолго закрылся в себе, боялся своего безразличия и выискивал внутри хоть одну живую эмоцию, ночами и днями лёжа на своей кровати, сложа ладони на груди, неотрывно разглядывая пустыми, широко распахнутыми глазами потолок, вместо него созерцая те самые холодные, вечно лишённые любви и тепла глаза.

Он погрузился в безмолвие и неподвижность, ничего не ел, почти не поднимался с постели, всё время лежал и абсолютно не обращал внимания на скользящие мысли, утягивающие и утапливающие его в самую затяжную апатию, из которой невозможно выбраться. Признаться, и не хотелось — до странной боязни ему было плевать.

И теперь, смахивая ресницами этот сюжет, он видит перед собой следующий, в котором на него смотрят такие же наполненные безмятежностью чужие зеркальные глаза, излучающие красоту и вдыхающие в него вдохновение. Он отводит взгляд с готовящегося зелья выше, к потолку, рассеянно скользит снова вниз и поджимает губы, ощущая согревающее умиротворение и спокойствие, позволяя себе устремиться в это и понять, что этим он уже жил и с безразличием готов дальше жить этим и сейчас.

Джонатан снова опирается щекой на ладонь и пустым взором смотрит на грязно-розовую жидкость, издавая тихий вздох и углубляясь во всю ту же неподвижность.

Наконец все пузырьки выходят, и водянистая жидкость замирает. Просидев ещё несколько минут, чтобы убедиться в готовности, Джонатан поднимается со стула, проходит в тёмный, неосвещённый угол комнаты, где расположена кровать, наклоняется и просовывает ладонь под простыню, затем вытаскивает оттуда сложенный до невероятных размеров клочок бумаги и аккуратно раскладывает его.

«…стал понимать, что ключевую роль во всём происходящем играет ещё и Гермиона Грейнджер…», — наверное, в тысячный раз перечитывает Джонатан, выучив за несколько недель почерк Тома до малейшей закорючки.

Обгоревшие края практически осыпались, но сохранили вид жжённой бумаги. Он кладёт кусок на поверхность стола, с помощью палочки трансфигурирует ёмкость в более плоскую форму и снова проверяет правильность консистенции, затем берёт щипцы, подхватывает ими за кончик пергамент и аккуратно опускает в грязно-розовую жидкость. На глазах пергамент пропитывается раствором, сереет и приобретает пепельный цвет, в котором почти стёршиеся на минуту буквы вдруг начинают проявляться густыми чёрными чернилами, жирными разводами будто впечатываясь в саму воду. Осторожно подхватив щипцами большой чистый лист пергамента, Джонатан опускает его в раствор поверх исписанного клочка, лёгкими тычками топит, и внимательно наблюдает за тем, как бумага приобретает пепельный цвет, вбирая жидкость и чёрную расплывшуюся густую краску. Затем Джонатан опускается обратно на стул и терпеливо ждёт, складывая локти на стол, сцепляя пальцы в замок и опуская на них подбородок. Несколько минут проходят в полной неподвижности и трепетном ожидании, как вдруг вся краска жирных чернил начинает просачиваться в чистый лист, разрастаясь узорами, замысловато блуждая по всему пергаменту, обличая местами знакомые символы.

Джонатан сосредоточенно наблюдает дальше, расцепляя из замка пальцы, и опирается щекой на открытую ладонь, чуть сдвигает брови при виде того, как узоры начинают приобретать в разных местах вид букв, исписанных почерком Тома по всей поверхности нового пергамента, и нервно принимается покусывать нижнюю губу, ощущая, как мощное вдохновение от успешной реализации замысла настигает его с головой, топит его, подобно бумаге в растворе, в переизбытке волшебных чувств, в которых в моменты находок он любил прозябать.

По ощущениям было похоже на то, что скоро перед ним приоткроется завеса глубокой и невероятно масштабной тайны, из-за чего Джонатан чувствует, как в теле циркулирует взбудораженная кровь, и слышит, как в ушах раздаётся размеренный стук сердца, загорающегося предвкушением.

На пергаменте проявляются все двадцать букв английского алфавита, использованных при оригинальной записи на клочке, в разных местах — там, где рукой Риддла они когда-то были исписаны. За некоторое время бумага полностью проявляет все исходные буквы в том порядке, в котором они однажды были изложены на оригинальный лист, и теперь это выглядит настоящим огромным изложением, где в словах были пропущены оставшиеся шесть букв алфавита, и чтобы прочитать всё, нужно всего лишь по смыслу подставить недостающие символы в нужных местах.

Выждав ещё время до завершения процесса, Джонатан резко поднимается, хватает щипцы и, затаив дыхание, аккуратно достаёт пергамент, на котором отчётливо видны жирные, впитавшиеся чернила. Кладя его на стол, он воодушевлённо присаживается обратно на стул, быстро хватает чистый сухой пергамент и берётся переписывать всё, что проявилось с помощью раствора, последовательно подставляя по смыслу в некоторых словах пропущенные буквы.

Перо быстро скользит по поверхности, секунды ускоряют свой бег, чужие мысли просачиваются в голову и оседают тяжёлым, даже невообразимым смыслом, что иногда кажется, будто местами он подбирает неправильные буквы, но перепроверяет и убеждается, что всё складывается как нужно.

Скоро должен наступить рассвет, а в глазах ни капли сна: он неотрывно и увлечённо переписывает всё до последнего символа, исчёркивает весь чистый лист и доходит до последней, уже известной ему фразы. Тяжело вздохнув, небрежно отбрасывает перо в сторону, хватает готовый пергамент и сжимает в пальцах, снова и снова блуждает по нему расфокусированными глазами и вбивает в голову каждое когда-то написанное Томом слово, затем расслабляет пальцы, дрогнув ладонями, выпускает изложение и медленно растекается на спинке стула, запрокидывая голову к потолку, вперившись в него рассеянным, опустошённым взором.

Он смотрит в него очень долго и в забвении пропускает через себя поток мыслей, как вдруг резко поднимается со стула, убирает всё с поверхности стола, сминает проявившийся и свой исписанный пергаменты, хватает плащ и мгновенно прячет их во внутренний карман, затем одевается и вылетает из комнаты. Невероятно быстро спускаясь вниз и пересекая гостиную, в которой никого нет, Джонатан выбегает из дома, настороженно оглядывается потерянными, ничего не видящими глазами вокруг и мчит к потонувшему в сумраке оставшейся ночи переулку, откуда трансгрессирует в уже знакомое место.

Пройдя к нужной подъездной дорожке, он очерчивает границу защитного барьера, жадно смотрит в окно, в котором через некоторое время загорается блик тусклого света, и видит в нём тень фигуры, что через секунду бесследно исчезает. Джонатан чувствует ослабленную защиту, мгновенно пересекает дорожку, взбирается по ступенькам и нависает тёмным силуэтом на приоткрывшуюся дверь: на пороге стоит Гермиона и молча обеспокоенно всматривается ему в лицо.

Он остаётся неподвижным, пристально, даже завороженно рассматривает её мерцающие глаза, тьма которых больше не отталкивает, не заставляет отвернуться, абсолютно не пугает и не нарушает душевное равновесие — теперь ему кажется, что он смотрел в них тысячу раз и невозмутимо с откровенным равнодушием готов смотреть ещё столько же.

Они смотрят друг на друга очень долго, и от этого Джонатан замечает, как её лицо при виде его пустых, широко распахнутых глаз начинает оттенять замешательством, некоторым испугом и подавленностью.

— Что... случилось? — выдавливает она, отступая на шаг назад.

Не отводя от неё взора, он медленно, как во сне, тянется в карман, нащупывает свой исписанный пергамент, достаёт его и протягивает ей, на что она дрогнувшей ладонью, кожа на которой изранена свежими глубокими порезами, принимает, неспешно разворачивает и бегло осматривает лист.

Некоторое время царит мёртвая тишина, в которой Джонатан осматривает чужие, ещё не затянувшиеся болезненные раны, быстро соображая о причинах их появления. Вскоре Гермиона поднимает на него тусклый, ошеломлённый взгляд и отступает ещё на шаг, наблюдая, как он медленно опускает голову, прячась за густотой соломенных кудрей, и, опасно сверкая принявшими странный блеск зрачками, исподлобья смотрит ей в глаза.

Она ничего не может произнести, и они снова будто вечность смотрят друг на друга, пока Джонатан ещё сильнее не опускает подбородок, из-за чего его взгляд превращается в по-настоящему не сдерживаемый, пугающий и заставляющий ту окончательно обездвижить свой, и теперь в очередной раз в чужих зрачках он видит уже преследуемый отражённый образ себя.

Джонатан переступает порог дома, протягивает к Гермионе руку и аккуратно забирает из её оцепеневших пальцев свой пергамент, на мгновение неторопливо смыкает ресницы и, снова бросая завороженный взор на глубокие раны, выгибает тонкие губы в тёплой, но оттеняющей чем-то странным улыбке.