Глава 12. Доброжелательность (1/2)

— Хватит уже сверлить мой профиль — дырку сделаешь, — со смешком произнёс Антонин, переводя взгляд с сигаретного дыма, парящего над тлеющей сигаретой, на Джонатана.

Тот медленно поднял голову, отрываясь от раскрытой книги, и невозмутимо посмотрел на него.

— Что? — с непониманием переспросил он.

Антонин вздохнул и покачал головой, бросая окурок в пепельницу и вонзая пальцы во взлохмаченные кудри.

Сидеть неделю дома — будто наказание. Кажется, он уже успел внимательно осмотреть всю текстуру стен вплоть до каждой трещинки, вызнав все изъяны, бессильно маялся и курил одну за одной сигареты, уже не зная, чем себя развлечь.

Фрэнк по-прежнему переживал смерть Бенджамина, становясь неразговорчивым и замкнутым в себе, практически не покидал дом и молча изучал схему театра, по требованию Тома пытаясь выучить её наизусть. Адам где-то постоянно пропадал с Томом, с того момента не отступая от него ни на шаг, и постоянно о чём-то с ним переговаривался. Все готовились к решающей вылазке, до мелких деталей продуманной Томом и Августусом, который теперь каждый день наведывался к ним в дом, рассказывал новости, хватал с собой Джонатана, и оба куда-то исчезали до самого утра. А Антонин бессмысленно болтался дома и едва преодолевал в себе желание свалить отсюда и смотаться к Гермионе, о которой было известно только то, что передал несколько дней назад Джонатан.

Мир замедлил своё время.

Бесчисленное количество секунд стрелкой часов отсчитывались тихим потрескиванием, и на третий день домашнего ареста Антонин не выдержал и бросил в них заклинание, испортив стену так, что потом Адам долго фырчал и едва сдерживался, чтобы не выговорить ему всё, но тот исправлять ничего не стал, пока не увидел это Том и не одарил всех многозначительным взором. Антонин тогда самым наглым образом отвернулся, наплевав на эти глупости, а после услышал, как Джонатан, почти не сдержав вздох, навёл порядок, явно закатив глаза, а потом свалил в свою комнату.

Даже здесь прикрывает его задницу, чертила.

Никто не знал о том, что Антонин попросил Джонатана наведаться к Гермионе, и даже сам Джонатан не спрашивал причину столь странного желания никому об этом ничего не говорить. Он молча выполнил просьбу, выложил все детали, что ему удалось раздобыть, и, казалось, с головой погрузился в предстоящую махинацию, да только Антонина нельзя было бы назвать ему другом, если бы он не знал, что на самом деле тот определённо находит время на свои теории, догадки и ни за что не выпускает из вида такие мелочные детали, как, например, эта. Интересно, как скоро он осторожно подползёт к нему змеёй и посредством завуалированных слов, напоминающих обычную болтовню, начнёт выпытывать ответы на интересующие его вопросы?

Антонину стало казаться, что за ним постоянно следит стальной взор, протыкая его насквозь и выискивая в нём изъяны.

Нет, он этого не видел и ни разу не замечал, но ощущения говорили об обратном, и даже сейчас всё нутро различало пристальный взгляд, пронзающий будто душу, но стоило ему резко развернуться, как он наблюдал Джонатана, безмятежно устроившегося в его излюбленном кресле, поддерживающего ладонью голову и вчитывающегося в десятки строк какой-то книжонки, и он ни разу не смотрел на него — даже шевелюрой не тряхнул и глаза не поднял, пока тот не заговорил с ним.

Может быть, это просто предчувствие и страх, что он знает многим больше, чем Антонину хотелось бы? Сжирало и подстёгивающее ощущение, которое вызывает невыносимый дискомфорт оттого, что тот и так достаточно проницателен и совсем не дурак, чтобы не разглядеть, что Гермиона не просто его цель и задание, порученное Риддлом. До кучи к наблюдательности способствовал личный опыт, который отразился на нём, как самое яркое пятно воспоминаний, что он с ярым желанием стремился забыть, да, судя по нему, вряд ли такое забудешь.

Антонину это напоминало пороховую бочку, и когда она взорвётся — неизвестно. Сидеть на ней было ужасно неприятно и даже страшновато. Он не мог похвастаться тем, что на все сто знает Джонатана — он даже не уверен, что тот сам себя знает вдоль и поперёк, но единственную, как ему казалось, верную тактику пришлось выбрать: меньше скрываешь от Эйвери — меньше в нём желание разгадать тайну. Поэтому он выбрал именно его. Во всяком случае, Антонин абсолютно уверен, что тот следит за языком и случайно не сболтнёт ничего лишнего, чего нельзя сказать о Лестрейндже, который не всегда понимал всю тяжесть и важность просьб, или Розье, который молниеносно бежал к Риддлу и выкладывал всё как на духу.

И сейчас, глядя в эти проницательные глаза, Антонин остро ощущал, как что-то опасливо щекочет нервы — лезвие, дразняще скользящее по тонкой коже, грозясь в непредсказуемый момент нанести рану или по каким-то причинам оставить его в покое.

В прихожей хлопнула дверь, и в скором времени на пороге появились Том, Августус и Адам. Том тут же прошёл к столу, где был раскрыт план театра с обозначенными на нём красными линиями и точками, и задумчиво поджал губы. Адам устало плюхнулся на стул и схватил из вазочки конфету, внимательно глядя на то, как тот разглядывает карту. А Августус неторопливо подошёл к Джонатану, поднявшему на него голову, и махнул ему следовать за ним, на что тот поднялся из полулежащего положения, отложил книгу и молча направился за верхней одеждой — их можно не ждать до следующего утра.

— Антонин, — заговорил Том, покосившись на него, на что он тут же безучастно посмотрел в тёмные глаза и вопросительно приподнял бровь. — Завтра новая постановка в театре. Пригласи мисс Грейнджер составить тебе компанию.

Антонин тут же почти незаметно сощурил глаза, на автомате потянулся к манжете и принялся разглаживать её, обнаглевшим взором впившись в бесстрастное лицо.

— Более хитрая ловушка для уверенности? — невесело уточнил он.

Том устало опустил взгляд на план здания, затем, прикрывая ненадолго веки, выпрямился и прямо посмотрел ему в глаза.

— Это необходимость. За мной наверняка следят и будет очень глупо, если ты не возьмёшь с собой мисс Грейнджер в театр.

Ему крайне не нравилась эта идея, но Антонин сокрушённо понимал, что Том прав, иначе что молодые джентльмены забыли в стенах театра без сопровождения хотя бы одной дамы?

— А Астрид? Почему бы тебе не взять её? Я могу и обойтись.

Том коротко посмотрел в сторону Августуса и Джонатана, которые уже готовились покинуть их, и негромко ответил:

— Мне не хотелось бы потом объяснять ей, куда я исчез и что произошло, а что делать с мисс Грейнджер, я уверен, ты прекрасно разберёшься.

Антонин задумчиво прикусил нижнюю губу, затем сбросил с себя думы, главная мысль которых озарилась самой яркой вспышкой, выпустил из пальцев манжету и, резко поднявшись со стула, молниеносно прошёл к висящим на крючке пальто и шляпе.

— Хорошо, тогда не ждите до утра, — легко отозвался он и так же быстро шмыгнул в прихожую.

Вот она — свобода. Долгожданная свобода.

Что бы он делал в первый день своей свободы после мучительного заключения? Явно уповал бы на развлечения, не зная, куда идти, лишь бы ощутить вкус жизни. Но не в этот раз, потому что все проведённые в заключении дни проходили с одной-единственной мыслью и ярым, испепеляющим желанием — увидеть Гермиону, посмотреть ей в глаза и убедиться, что с ней всё хорошо.

На бегу небрежно накинув шляпу и просунув руки в рукава пальто, Антонин устремился в ближайший узкий безлюдный переулок, откуда смог трансгрессировать к дому Гермионы. Он без проблем прошёл преграду защитных чар, часть из которых ранее устанавливал сам, молниеносно взбежал по ступенькам и постучался в дверь, прислоняясь к косяку и нетерпеливо дожидаясь ответа. Некоторое время стояла тишина, и наконец защёлка издала одобрительный звук, эхом отразившись самым настоящим блаженным откликом в груди, и на пороге предстала Гермиона.

Она изменилась.

Ему казалось, что она изменилась и стала ещё лучше, чем была в последнюю их встречу. Несмотря на то, что лицо стало более мраморного оттенка, а скользящие по нему глаза — острее и тускнее, её вид напоминал божественное изваяние, дарованное высшими силами для того, чтобы просто наблюдать, проникаться и, может быть, сходить с ума. Уже знакомое остриё лезвия будто прикоснулось к пульсирующим венам и опасно заиграло на чувствах, вызывая приличную порцию адреналина, начиная тонуть в котором Антонин не смог сдвинуться с места и произнести хоть слово, загипнотизированно уставившись в блестящее обсидиановое полотно, укутывающее заживо поглощающей тьмой, такой тёплой и враз кажущейся жизненно необходимой, что перехватило дыхание. И чужая тоска быстро устремилась к нему и схватила за горло, зажав связки и вызвав в глотке ком, который он даже не старался проглотить. Сильнее завалившись на дверной косяк, Антонин ощутил, как в то же мгновение грудь поразило что-то смертельно острое и болезненное, но одновременно накалённое для того, чтобы в несколько секунд расплавить его сущность, потопить в жерле вулкана и заставить обречённо раствориться в разбившемся на осколки мире, части которого он готов сложить к её ногам — части которого он готов собирать хоть вечность по кусочкам, чтобы однажды преподнести к её глазам.

Это было невозможным. Нет, такого в этом мире не бывает.

Кажущиеся пустыми и в то же время слишком заполненными чем-то тяжёлым глаза быстро осмотрели его, и Антонин с жадностью выискивал в них хотя бы тень восторженности или радости от встречи, и, может быть, он сам себе придумал ввиду того, что знал: Гермиона не могла по-настоящему что-то чувствовать, — но определённо увидел в них утешающий блеск и от этого смог приоткрыть губы, чтобы наконец втянуть в себя воздух.

Она слабо улыбнулась и сделала шаг назад, приглашая войти, но тот так и стоял, неотрывно разглядывая блестящий взор.

— Чего стоишь? Заходи, — улыбчиво произнесла Гермиона, энергично махнув головой в сторону гостиной и ещё сильнее расплывшись в простой улыбке — да, кажется, она действительно была рада его видеть.

Наверное, это дало ему оживиться, но Антонину пришлось приложить слишком много усилий, чтобы оттолкнуться от дверного проёма, выпрямиться и переступить порог. Машинально он снял шляпу, тряхнул спутанными густыми кудрями и показал привычную озорную улыбку, выдохнув:

— Как ты тут?

Гермиона проследила за тем, как он снял верхнюю одежду и, не дожидаясь, направилась в небольшую, но очень уютную гостиную, взмахом палочки заставила книги закрыться и сместиться на комод, а сама прошла к столу и устроилась за ним на стуле, взявшись помешивать только что разлитый в чашку горячий чай.

— Скучно, но уже ожидается не совсем, — наконец, ответила она, одарив его вымученной улыбкой.

Антонин прошёл к столу, попутно бегло оглядывая обстановку, пытаясь заметить в ней хоть какие-то изменения, которых не обнаружил, за исключением завалов из разнообразных книг, и остановился у свободного стула, не торопясь занять его.

— Книжками развлекаешься?

— Будешь чай? — игнорируя его вопрос, спросила она, потянувшись к чайничку, на что он сразу покачал головой и медленно опустился на стул, заглядывая в мерцающие глаза, при виде которых что-то снова сдавило ему глотку — кажется, это что-то знакомое, напоминающее тоску. — Рассказывай, что у вас приключилось? Ко мне заходил Джонатан несколько дней назад и дал явный намёк на то, что происходит какая-то...

— Остановись, — мягко прервал её Антонин, опираясь запястьями на стол. — Не торопись. Я всё тебе расскажу, только дай мне пару минут обычного человеческого общения, а то, знаешь ли, просидеть целую неделю без обычной болтовни да ещё в одних и тех же стенах и взирать на хмурые лица, что и так вижу каждый день, — в общем, не рекомендую.

— У тебя хотя бы были собеседники, — усмехнулась Гермиона, притянув к губам чашку чая.

— Не думаю, что ты в них остро нуждалась, — ехидно заметил Антонин, немного сощурив глаза, что продолжали неотрывно разглядывать собеседницу.

Она слабо улыбнулась, уловив намёк, и некоторое время сдерживала его пристальный взор, затем чуть сдвинула брови, посуровев, и обеспокоенно произнесла:

— Перестань так смотреть на меня.

Антонин перестал улыбаться, посерьёзнел и с тенью непонимания принял вопросительный вид, на что Гермиона отставила от себя чашку, поднялась с места и зашагала по комнате.

— Как? — развернувшись, уточнил он ей в спину.

— Джонатан рассказал мне о том, почему повела себя так мисс Руквуд, — бесстрастным тоном ответила Гермиона, надавив на обращение к Астрид, будто специально подчёркивая и выражая тем самым своё изменившееся к ней отношение, затем она резко обернулась на Антонина и, чуть склонив голову набок, честно добавила: — Уже успела подумать, что и ты пропал из-за неё.

Он опустил взгляд на поверхность стола, серьёзно задумавшись над заявлением, затем снова поднял их и, ощутив подступающую и душащую чужую тоску, пытающуюся обхватить его со спины за плечи и, как щупальца, подползти к горлу, проникновенным тоном возразил:

— Нет. Ты не должна была так подумать.

Некоторое время она испытывающим взором сканировала его, затем совсем свесила голову и с пониманием кивнула, опустив глаза в пол.

— Да, прости.

Антонин медленно поднялся из-за стола и сделал осторожный шаг ближе, заводя за спину ладони. Вглядываясь ей в глаза, ярко оттеняющие хорошо скрываемую до этого печаль, он понял, что с Гермионой явно что-то не то — она точно изменилась за время его отсутствия.

— Чем ты занималась все эти дни?

— Читала книги, искала информацию, думала над тем, как выкрасть у Тома крестраж, — быстро ответила та, лишь на мгновение отведя взгляд, и этот незначительный жест дал Антонину понять, что она что-то не договаривает.

Он задумчиво посмотрел себе под ноги, затем бросил пристальный взор на округлые колени, спрятанные под чёрной тканью чулок, неторопливо поднял глаза на подол юбки, затем на бледные ладони и едва выглядывающие запястья, а после немного нахмурился.

— Покажи руки.

Встретившись с её взглядом, ставшим напоминать острие кинжалов, Антонин подошёл к ней ещё ближе и медленно протянул открытую ладонь.

— Покажи.

Она долго молчала, выдерживая пристальный взор, затем отвела глаза и вполоборота отвернулась.

— Не надо, Антонин... — поморщившись, неохотно возразила, но была перебита.

— Гермиона, покажи, — настаивал он, обойдя её, чтобы снова посмотреть в глаза.

Она передёрнула желваками, напомнив привычку Риддла, опустила веки, будто успокаиваясь, и снова посмотрела на него.

— Только не говори ничего. Я по неосторожности...

Антонин, наконец, позволил себе взять её за ладонь, повернул открытой частью и различил почти зажившие царапины, некогда бывшие, скорее всего, серьёзными и, судя по явному рисунку, глубокими ранами.

— Откуда это? — требовательно спросил он, подняв на неё блестящие глаза.

Гермиона тут же выдернула ладонь, шумно вздохнула и тихо произнесла:

— Я же сказала: моя неосторожность.

— Твоя неосторожность — несколько раз подряд рассекать кожу ножом? — не замечая, как стискиваются зубы, уточнил Антонин, предчувствуя подступающие противоречивые ощущения, перемешивающиеся в странный коктейль из раздражения и тревоги. — Я умею различать случайное от неслучайного.

— Антонин... — устало начала та, покачивая головой, будто выражая тем самым, что не собирается даже что-то объяснять, но считает уместным хоть как-то заверить его в том, что ничего страшного не произошло.

— Гермиона, — твёрдо и вкрадчиво перебил он, одаривая тяжёлым взглядом, который заставил её замолчать. — Что ты делала все эти дни?

— Я же сказала...

— Что же ещё ты делала все эти дни? — неумолимо настаивал Антонин, делая незаметные полшага ещё ближе, из-за чего Гермионе пришлось приподнять голову, чтобы не прервать зрительный контакт.

Она опасливо сверкнула зрачками, и ему показалось, что сейчас в его сторону обрушится весомое и неуступчивое возражение — в лучшем случае, — или весь гнев и раздражение тьмы, царящей в ярких завораживающих глазах — в худшем, — но вдруг Гермиона неожиданно резко отвернулась и направилась к окну, задвинутому шторами, и Антонин, не думая, последовал за ней, чтобы понять, что она чувствует.

В комнате закружила настолько душная тоска, от которой ему становилось тяжело дышать, а за спиной ощущалось слишком явное присутствие чего-то громоздкого и отвратительного, из-за чего он даже не преминул один раз обернуться и удостовериться, что там никого нет.

— Я устала, — наконец, выдала Гермиона, прикладывая ладони к бледным щекам, будто они у неё горели, и вглядываясь на подъездную дорожку, видную через щель стыка штор, затем чуть опустила веки и тихо добавила: — Я просто устала.

Антонин не был хорошим психологом да и людей не слишком проницательно различал, если это была не ложь, но именно Гермиону он почему-то чувствовал так, словно её вывернули наизнанку и протянули ближе, и ему оставалось только прочитать и понять, что же с ней происходит.

— Зачем ты порезала ладонь? — не отставал он, ощущая, как сам же поймал ответ на свой вопрос, но хотел услышать это от неё.

— Я теряю себя, — протяжно и холодно заговорила она, чуть сощурив глаза, будто во что-то всматриваясь на улице. — Я уже совсем ничего не чувствую.

Гермиона замолчала, словно передумала говорить, а затем отвернулась от окна и подняла на него глаза, плотно сжав губы.

— Объясни, — сказал он и скопировал её жест.

Она некоторое время выдерживала цепкий взгляд, хмуря брови, затем, видимо, решилась признаться.

— Всё кажется бестолковым и ненужным. Ощущение, словно нет никакой ценности в том, что мы пытаемся сделать. Я уверена, история уже изменилась — газеты никогда не кричали о Томе, он никогда не был известен как оратор или человек, имеющий отношение к социальной или политической среде. Из той истории, что я знаю, он всего лишь покинул Британию и на десять лет канул в неизвестность, чёрт знает чем занимаясь, и только ближе к возвращению прославился познаниями в тёмной магии, сотворив с собой чёрт знает что. Постоянное взаимодействие с людьми его явно меняет, и с таким статусом, который он успел уже приобрести за короткий срок, вряд ли у него не хватит мозгов, как это удержать. Что ещё требуется от меня? Что?

Антонин внимательно слушал её и с набирающим обороты изумлением ловил каждое слово, миг за мигом осознавая, насколько всё хуже, чем ему представлялось: она выглядела так, будто потеряла цель своего существования и готова вот-вот пуститься прочь, подальше от всего, что её когда-то связывало с этим миром, в который более-менее успешно стала вписываться.

— Нам срочно нужно вернуть тебе крестраж, — заключил он, на что Гермиона невесело усмехнулась, закатив глаза, и на мгновение отвела голову в сторону.

— Антонин, — саркастично начала она сквозь натянутую улыбку, — мы уже рассмотрели все возможные варианты, как это сделать, и не один не соответствует нашей безопасности! Том всё поймёт, будут огромные проблемы, и если на себя мне плевать, то что будешь делать ты?

— Да плевать уже, что буду делать я, — твёрдо возразил Антонин, жадно всматриваясь в блестящие глаза. — Разве ты не понимаешь, что уже нельзя медлить и пора возвращать то, что принадлежит тебе? Ты становишься будто не человеком. Неделя, Гермиона! Меня не было неделю! За это время ты успела надумать чёрт знает что, какого-то чёрта порезать себе ладонь и сейчас говоришь, что всё бессмысленно, потому что ты уже что-то изменила. Вспомни! Том ясно дал понять, что должно произойти масштабное событие, а не эти мелочи, в которых он сейчас меняется...

— А где гарантия, что мы не сделаем хуже? Что, если масштабное событие приведёт к ещё большей разрухе? Превратит его в самую худшую версию себя?..

— Ты веришь в случайности? — быстро перебил Антонин спокойным тоном, из-за чего Гермиона немного опешила от такой резкой смены настроения.

— Что? Причём тут случайности? — не поняла она.

— Веришь или нет?

Она нахмурилась и на мгновение задумалась.

— Только в везение.

— Случайностей не бывает. Неужели пример Риддла тебя ничему не научил? Ты не случайно здесь оказалась, Гермиона. Не случайно нашла его побрякушку, в которую он вложил свои чувства. Всё, что с вами произошло, не может являться случайностью, иначе тебя бы не было здесь. По-твоему, в мире возможно всё и тебе выпал один на миллион шанс просочиться сквозь время и оказаться в нужном месте? С нужными людьми?

Гермиона нахмурилась ещё сильнее и опустила глаза в пол, будто что-то там выискивая, тем временем соображая. Она молчала так долго, что Антонин ощутил жарящее нетерпение и, склонив голову, чтобы заглянуть в глаза, окликнул её по имени.

— Марта говорила кое-что, — наконец, задумчиво протянула та. — Она говорила о судьбе.

— Что именно?

— Что судьба не определена ни у одного человека и сама суть этого понятия означает прошлое — то, что уже произошло с человеком, является судьбой.

Антонин не совсем понимал, что она хочет этим сказать, но собрал в себе всё терпение, чтобы дождаться объяснений, а не трясти их насильно.

— Марта сказала, что моё появление здесь уже было предрешено мною только потому, что я выбрала это ещё в момент, когда позволила его магии найти во мне приют — принять нить, совершить совместное действие, которое нас и связало. С его же стороны всё намного сложнее: в какой-то момент каким-то действием он позволил мне оказаться здесь, и такова у него судьба. Но судьба — это прошлое, оно не может быть будущим, потому... потому Марта сказала, что каким-то своим решением он предначертал нам столкнуться. Но в будущем он не мог этого сделать, только я выбирала, принять мне его или нет. Значит, это было сделано в прошлом, которого ни я, ни он не знаем.

Гермиона оживлённо сверкнула глазами и посмотрела на Антонина так, будто видела его впервые.

— Это та же самая петля, которая нашла выход в это время! И она будет повторяться снова и снова...

— Она не будет повторяться снова и снова, — остановил её Антонин. — Ты уже здесь, и ты изменила какие-то детали...

— Ещё нет, ведь Том не спрятал пока что диадему в школу, не родилась я и не нашла...

— А ты уверена, что родишься? Почему ты считаешь, что должна родиться, если ты есть здесь?

— Во времени могут существовать две копии, и присутствие Тома и Волан-де-Морта в моём временном отрезке были явным тому доказательством.

— Тогда почему взрослая Гермиона не столкнулась там с тобой? Почему ты не пошла к юной себе?

— Я уверена, были на то причины...

— Остановись, ты не права, — покачал головой Антонин, позволив кудрям упасть на лицо, из-за чего их пришлось тут же смахнуть. — Или, может быть, права, но задумайся: почему ни в одном пергаменте Риддл не упомянул взрослую тебя?

— Потому что он не знал, что моё имя имеет вес и что он должен о нём знать... — сразу же сообразила Гермиона.

— Хорошо, тогда почему ты не была рядом с Волан-де-Мортом? Почему история молчит о тебе? Почему Том был уверен, что это не так, и в куске рассказа, в котором Том описывал разговор с Волан-де-Мортом, где упоминалось твоё имя, тот знал тебя только как школьницу и подружку Поттера?

— Волан-де-Морт мог не сказать ему, что припомнил знакомую фамилию, — возразила Гермиона.

— Допустим, но что ты тогда скажешь о тех сюжетах, где в самом начале Том сразу же попросил юную версию меня рассказать ему обо всём, что с ним происходит? Там не было тебя, Гермиона, — настаивал Антонин. — Том тебя не встречал здесь.

— Может быть... может быть, потому что он так же не знал, что я играю важную роль и...

— Ты наткнулась на его крестраж, и когда он описывал, то точно дружил с Волан-де-Мортом и у них был прекрасный композит. Ни тот, ни другой тебя не знали.

— Но Волан-де-Морт мог намеренно промолчать!..

— Он прожил жизнь, помня, что Том должен появиться, потому что юная версия меня рассказала ему обо всём! А там прямо указано, что Волан-де-Морт ни черта о тебе не знает!

— Чёрт, — сдавалась Гермиона, лихорадочно выискивая аргументы к своему заявлению. — Тогда... тогда есть ещё один вариант, что что-то пошло не так и здесь меня просто не стало, а Волан-де-Морт не смог вспомнить мою фамилию или... я была под другой фамилией! Может, у меня была другая история!

— И он тебя не вспомнил, когда увидел? — с сомнением уточнил тот, затем отрицательно покачал головой. — Нет. Ты здесь и здесь нет никакой петли. И у нас один-единственный шанс что-то изменить.

— Но Марта сказала, что судьба является прошлым!.. У Тома была петля!..

— Значит, это последствия его выбора. Это значит, что... он ещё до попадания в петлю принял какое-то решение, и мир был даже не тем, каким ты его знала, — заключил Антонин, и оба замолчали, после чего он тихо добавил: — Если верить Марте.

— А ты веришь ей? — тут же отозвалась Гермиона, пристально посмотрев ему в глаза, из-за чего тот едва преодолел желание отвернуться.

Ощутив в глотке неприятный ком, Антонин отвернулся и медленно прошагал к столу, вспоминая всё, что ему за всю жизнь говорила Марта.

Расти рядом с ведьмой, которая видела много больше, чем обычный волшебник, было тяжело. Все её предупреждения и подстрекания были точны и находили реализацию, потому что она давала ему какие-то напутствия на то, что он и сам не знал, потом сталкивался с этим и понимал, что та ему говорила какие-то вещи не зря. Всю свою сознательную жизнь он рьяно боролся с тем, что она говорила, в ссорах кричал, что не верит ей и не собирается слушать, отрекался от предначертаний и предупреждений, даже нарочно встревал в ситуации, о которых был предупреждён, и пытался выиграть другой исход событий, чтобы прийти и доказать — всё было не так, как она сказала! Он был ужасно непослушен, пререкался и делал всё по-своему, раз за разом сталкиваясь с тем, что Марта права, а у него ничего не удавалось изменить. И чем чаще такое случалось, тем сильнее он раздражался и впадал в ярость, выкрикивая проклятья в сторону ведьмы, с которой невозможно было существовать рядом. Её слова душили и заставляли плавиться в безысходности. Хотелось назло бороться с происходящим, не слышать ничего и доказывать обратное, но она везде и всегда была права! Это так сильно угнетало, что Антонин готов был рвать на себе волосы, лишь бы не видеть и не слышать её, а та, в свою очередь, не могла не пренебречь предупреждениями, ласково воркуя скрежещем голосом, что просто переживает за него. Лишь однажды им удалось поставить в этой бесконечной последовательности не точку, а хотя бы запятую, чтобы остановиться и договориться о том, что она больше не будет лезть в его жизнь и пичкать напутствиями, но даже недавно, когда он заявился домой за Гермионой, чтобы забрать её обратно в Берлин, Марта и тогда успела сбросить на его голову тяжёлый груз предостерегающих слов, хотя он тут же возражал, напоминая о договорённости. И в который раз заглядывая в обсидиановые омуты, волшебно сверкающие и завлекающие куда-то бездумно следовать, он сокрушённо понимал, что та опять оказалась права. Она снова сказала ему то, что его поджидало, и до отчаянного смирения в этот раз даже не хотелось сопротивляться.

Он смертельно устал. Он устал от того, что она вечно оказывается права.

И если тогда он мог бездумно противиться этому, желая принципиально доказать обратное, то сейчас это было бы бездарно глупо и нелепо. Сейчас это было бы невероятно опасно и непозволительно.

Антонин остановился у стола, повернулся обратно лицом к ожидающей ответа Гермионе и, чуть приподняв подбородок, окидывая ту оценивающим взглядом, произнёс:

— Верю. А ты?

Та тяжело вздохнула и кивнула.

— Она сказала точно то же самое, что предположил сейчас ты: была другая реальность, в которой Том принял такое решение, что заключило его впоследствии в петлю. Это значит, был кто-то ещё, кто так же просочился сквозь время, более раннее, но он знал Риддла. Может быть, был его сокурсником или с одного факультета, или встретился с ним позднее, или...

— Какая разница, кем он был? — перебил Антонин. — Сейчас его явно нет...

— А что, если это кто-то, кто сейчас общается с ним, прикрываясь под маской заинтересованного в нём человека?

— Тогда следует учитывать, что даже в твоей реальности он как-то должен был контактировать с Томом. Если они были как-то связаны, что Том из-за него принял такое решение, что изменилась вся его жизнь, а он попал в петлю, то это какой-то близкий человек, нет?