5. Семья. (2/2)

— Пока, — на секунду ей чудится растерянность. Лишь на секунду. А после раздаются ровные долгие гудки.

— Кто это был?

— Ошиблись номером.

— И ты разговаривала пять минут с позвонившим не туда придурком?

***</p>

Вечером Даби бесцеремонно вваливается к ней. Вешает запасные ключи на крючок и сразу идет в мастерскую, из-под двери которой просачивается полоска света.

Кацураги не встречает его. Она сидит в кресле, неестественно низко сгорбившись над столом, и шьет что-то черное. Рядом дымится кружка так и не тронутого чая.

— Плохой было идеей давать мне ключи, не находишь? — он закидывает руки на спинку ее кресла.

Девчонка нервно дергает плечом, но не отвечает. Ее руки не трясутся. Они ходуном ходят, и она просто не попадает ниткой в игольное ушко.

— Колись давай, так и быть, — Даби выхватывает из ее рук и то, и другое, бросая на столешницу. — Побуду твоей жилеткой.

— Даби… — ее голос едва слышен. — У меня сегодня выходной, и от Лиги тоже.

— Вот только не надо мне тут заливать, что ты ревешь потому, что я не дал тебе выспаться днем, — он хмурится и разворачивает кресло к себе — оно жалобно скрипнуло, качнувшись.

Кацураги не смотрит в глаза и отворачивается, когда Даби пытается перехватить ее взгляд. Она притягивает к себе острые коленки и обхватывает их обеими руками, пытаясь от него отгородиться.

С ней все не так. Она пытается привычно язвить, но Даби видит отброшенный в угол стола пустой блистер, смятый настолько, что кажется, будто она выдавливала таблетку с неприсущей ей злостью, вымещая на мягком пластике то, что не могла выместить ни на чем больше. Размеренно дышит, потому что стоит ослабить хватку самоконтроля — сразу разревется.

Она в таком состоянии с утра.

— Кто? — прямо спрашивает он.

— Что кто? — раздраженно и как-то жалко переспрашивает она.

— Довел тебя кто, — он цепляет ее за подбородок, вынуждая поднять голову.

— У меня все нормально, — упрямо повторяет девчонка, вырываясь. — Я пережду, и все будет еще лучше. Тебе не обязательно при этом присутствовать.

— Черта с два это дерьмо тебя отпустит, — кажется, он выходит из себя. — Я сюда как в жопу ужаленный мчался, после того, как ты в трубку ревела, не для того, чтобы ты меня в итоге нахер послала!

Кацураги резко дергается, стоит ему чуть повысить голос выше привычного, сжимается и втягивает голову в плечи.

Даби вздрагивает.

Ему слишком знакома эта картина.

Он делает два медленных вдоха, прикрыв глаза. Опускается на корточки перед креслом и осторожно кладет ладонь на ее ногу, чувствуя, насколько ее температура ниже его собственной.

— Кацураги, — он пытается сделать так, чтобы его голос звучал мягко. Получается не очень. Трудно вспомнить, когда в последний раз он разговаривал с кем-то так. — Почему бы не поговорить со мной?

— Я не знаю, — ее голос обрывается. Она обреченно шмыгает носом, пряча лицо. — Потому что это все слишком глупо? Потому что мои проблемы абсолютно ничтожны перед твоими? Потому что я… Я сама виновата?

Даби, наверное, выглядит рассерженным, потому что она снова съеживается и замолкает.

Как часто у нее вообще бывают такие срывы?

Кто ее так доводит?

Его ладонь сжимает ее запястье (боже, он может одной рукой обхватить оба, какая же она мелкая), и пирокинетик тянет ее на себя, заставляя Кацураги сползти с кресла к нему на пол и позволяя ей уткнуться носом в его плечо.

Минуту они сидят неподвижно, а потом она осторожно, даже бережно, приобнимает его в ответ, расслабляясь и тихо выдыхая. Девчонка крупно дрожит, и Даби машинально греет ее, притягивая Кацураги за талию ближе, почти усаживая к себе на колени.

— Всегда найдутся проблемы серьезней, чем твои, — собственный голос кажется слишком низким и глухим. — И всегда найдутся те, чьи проблемы рядом с твоими ничего не значат. Нехрен обесценивать их все.

Она не отвечает, не поднимая головы и прижавшись. Напоминает забитого котенка, мелкого, едва живого, с часто-часто бьющимся сердцем.

— Прости меня, — невнятно бормочет она. — За все вот это. Тебе не больно? Ну, скобы…

— Было бы больно — ты бы тут не сидела, — хмыкает он. — Считай, мы квиты.

— Ага. Только… Можно, я еще так побуду?.. — она шмыгает носом. — Я просто… Ну, меня уже сто лет никто не обнимал. И я — никого. Не думала, что этого будет так не хватать.

— Сиди уж, — он фыркнул, устраиваясь поудобнее на линолеуме и опираясь спиной на шкаф. — Пока я добрый.

— Сама доброта, — шепчет она, благодарно сжимая его футболку.