5. Семья. (1/2)

Анна все делала не так.

Если бы в этом мире выдавали премию за самого глобального неудачника, Анна бы ее получала каждый год.

Если бы в этом мире выдавали премию за самую большую неудачу, вышедшую в свет, ее бы каждый год получали ее родители.

Анна знала это. Знала, что она — самое большое разочарование в их жизни. По правде говоря, сама она в себе разочаровалась многие годы назад. В старшей школе она ясно осознавала, что точек соприкосновения у нее нет ни с кем. В университете она тонула во всепоглощающем одиночестве. Не в том, которое так любила. Оно, как и человек, может быть разным. Может быть расслабляющим и дарующим ощущение безопасности и защищенности от любых невзгод, а может — неприятным, липким, с пристальными взглядами в спину, перешептываниями «ненормальная», стоит лишь отвернуться, смешками и закатыванием глаз.

Так далеко от… всего. Там, где для всех людей была линия старта, для нее были километры ухабистой дороги без опознавательных знаков.

Брошенный университет, диагноз и состояние почти постоянной тревоги добили ее родителей.

Анна понимала, что никому не хочется… так. Чтобы дочь то молчала, месяцами не выходя из комнаты, то спала, не отрывая от подушки головы и не заботясь о происходящем вокруг, то неделями не ела, то забивала на себя, то на окружающих…

Она не могла ничего поделать. Все, что давило на нее, накапливалось грузом на плечах, вызывало бесконечные боли — болела голова, болел живот… Что угодно болело.

Может быть, это было результатом детского механизма защиты. Если ты болеешь — тебя никто не тронет. Если тебе плохо, никто не обидится, если ты что-то не сделаешь, куда-то не пойдешь, переждешь стрессовую ситуацию, как затаившийся в полумраке вор пережидает проходящий мимо полицейский патруль.

Тебя пожалеют и, может быть, скажут, что любят тебя.

Ее настроение скакало, как белка, и смех сменялся раздраженностью по щелчку пальцев. Анну тяготило присутствие других людей в доме, она металась по комнате в приступах паники, когда не могла успокоить трясущиеся руки, а горло сжималось, будто ее душили.

Когда она, измучившись, попросилась жить одна, ей показалось, что все вздохнули с облегчением.

Но на этом история не закончилась.

Ведь она была не такой.

Ведь она делала все не так.

Она думала, что избавится от дамоклова меча, но он снова над ее головой. И, если дома она целыми днями слушала, какая она, то здесь, в квартирке хрен пойми где, на нее вываливали поток обвинений в два раза интенсивнее раз в неделю минимум.

Легче не становилось.

Безынициативная.

Анна никогда не звонила, редко писала и предпочитала молчание слову. Она могла заполнять тишину, но никогда не хотела. Анна ничего не хотела. Анна никого не любила. Анна нигде не работала (Анна никогда не скажет родителям о том, что ей платит Лига. И никогда не признается, что один из злодеев класса А, сжигающий заживо своих жертв, вчера выглядел напуганным подростком, очнувшись от кошмара.)

Бестолковая.

Анна забывала даты, Анна терялась на улицах, из ее головы мгновенно вылетали названия, номера, цифры, обещания. Отвернувшись от чашки в раковине, она рассеянно шла дальше, уверенная, что вымыла ее. Она обклеивала все мелкими записками-напоминаниями, но они отваливались и пропадали за шкафом, под батареей, где угодно.

Анна помнила много стихов, песен, всякой ерунды, вычитанной в книгах, но бытовые мелочи были ее адом.

Ненормальная.

Притворщица.

Все устали.

Всем плохо.

Ты думаешь, ты одна такая?

Только жалеть себя умеешь.

Надоела.

Телефон вибрирует на столе.

Тебе на всех наплевать.

Анна захлопывает дверь в мастерскую и бросает взгляд на незнакомый номер. Она всегда уходит, когда ей звонят. Говорить с кем-то в присутствии родителей она не может. Неважно, с кем.

Да ей все равно, ей только деньги нужны.

— Да? — почти шепотом выдавливает она в трубку.

— Эй, Кацураги, тебе рукастый хочет еще работенки подкинуть, — прокуренный голос в трубке она узнает в то же мгновение. Откуда у Даби ее номер? — Закругляйся с тем, что есть, с этого мудака станется тебе аврал устроить.

— Хорошо, — еле слышно отвечает она. — Постараюсь.

— Да уж, постарайся, — она слышит щелчок зажигалки. При ней он не курил ни разу. То ли не хотел, то ли, что маловероятно, в нем проснулись манеры.

— Кацураги, — вырывает ее из потока мыслей все тот же голос Даби, почему-то не спешившего класть трубку. — Ты там ревешь, что ли?

— Нет, я в норме, — она сглатывает. — Я пойду. Увидимся.