4. Ощущение. (2/2)

***

Анна редко готовила. Правда редко. С едой отношения у нее были сложными, как и со всем остальным миром — нередко она ограничивалась одним только обедом за весь день. Еще реже этот самый обед состоял из нормальной, приличной пищи.

Примерно раз-два в неделю она вдохновлялась на что-то большее, и это можно было бы назвать праздником жизни. Хотелось заморочиться, хотелось почувствовать себя нормальным человеком и сделать вид, что тщательно приготовленное мясо или рис — это то, о чем она всегда мечтала. Хотелось думать, что она ест не только потому, что принимать на пустой желудок лекарства вредно.

После ночной свистопляски она испытывала невиданный эмоциональный подъем. В таком состоянии не было желания спать или заниматься монотонной рутиной. Анна чувствовала себя слишком активной, слишком деятельной и даже слишком заботливой. Вчера или позавчера ей бы и в голову не пришла мысль предложить Даби ужин. Она бы скорее нервно ждала, пока он уйдет, даже близко не подходя к холодильнику. И, если честно, девушка не ожидала, что он согласится.

Убавляя огонь под сковородкой, она прислушалась — тишина. Пирокинетик так и не вышел к ней, оставаясь в мастерской — Анна подозревала, что ему там просто нравится.

Она не понимала слишком много в Даби. Он казался то скованным и неподвижным, то развязным, то держащим дистанцию, то не соблюдающим никаких границ. Много язвил, не оставляя без ответа ни одну ее реплику, но редко инициировал диалоги. Он прятал любопытство под пофигистичностью, усталость под раздраженностью, а интерес и желание поговорить — под сарказмом.

Анна заметила сегодня, что здоровая кожа на его правой кисти была воспаленной, как будто он либо заменял скобу, либо просто травмировал руку, задев уже стоящую. А еще пирокинетик выглядел вымотанным и загнанным, явно не горя желанием вообще совершать лишние телодвижения.

Чайник загудел, сначала тихо, а потом пронзительно и резко, будто осмелев. Анна морщится, резко выключая конфорки и под ним, и под сковородкой. Достала тарелки и чашки, на автомате стараясь не издавать лишних звуков.

Она жила одна как минимум пару лет, но все еще ходила на цыпочках по своей собственной квартире, боясь быть замеченной лишний раз.

— Ужин готов, — она заглядывает в мастерскую и замирает.

Даби дремлет, все так же, сидя. Его голова опущена, и темные пряди занавешивают лицо. Анна на цыпочках подходит ближе. Ей почему-то казалось, что он мгновенно подскочит, стоит ей двинуться с места, но он, как видно, устал настолько, что просто отключился.

Девушка осторожно берет сложенный плед со спинки дивана и аккуратно накрывает пирокинетика. Потом тихонько выключает лампу и в пробивающемся сквозь приоткрытые жалюзи свете уличного фонаря, выходит из комнаты, прикрыв дверь.

Почему-то она чувствует ответственность. Почему-то хочется дать ему выспаться.

Только самой ей придется лечь в гостиной.

***

Темнота поглощала его, и дышать становилось нечем. Нечеткие черные силуэты мельтешили на периферии сознания, и в непроглядном мраке не было места ни единому лучу света.

Это — не самое страшное, но нечто, навеивающее панику. Кошмар был впереди, он всегда начинался именно так, и Даби метался в поисках выхода, надеясь изничтожить окружающую его мглу. Собственная Причуда не грела, не спасала, она будто отключалась и тонула в омуте ненависти к тому, от кого он, Даби, ее унаследовал.

Горло сдавливает, все ближе нарастающий и пугающе знакомый гул голосов. Крики, плач, звуки падения и ударов. Даби пытается заткнуть уши, но шум звучит не снаружи, а изнутри его, он пытается кричать, чтобы заглушить его, но безрезультатно.

И сквозь эту адскую симфонию пробивается незнакомое, новое и отчаянное:

— Даби! Даби, проснись! Пожалуйста проснись!

Чьи-то руки хватают его за плечи, тянут и трясут, они тонкие и слабые, но неожиданно цепкие, и Даби стонет, пытаясь вырваться.

— Даби!

Он распахивает глаза.

В воздухе пахнет паленым, и едкий дымок ленточкой обвивает его запястья. Его по-прежнему держат, и, с трудом сфокусировав взгляд, пирокинетик видит перед собой растрепанную и белую, как алебастр, Кацураги.

— Что?.. — хрипло выдавливает он, и на это слово уходят все оставшиеся силы. Мысли беспокойным роем гудят в голове, но он не может сконцентрироваться ни на одной из них.

— Ты в порядке? — быстро спрашивает Кацураги. Она смотрит вроде бы и на него, но в то же время будто мимо, и она так близко, что даже в темноте Даби замечает несколько седых прядей в ее темных волосах. — Ты перепугал меня. Ты заснул. А потом начал метаться и кричать. И… Ну, ты мне чуть квартиру не спалил. Плед испортил точно, — она криво усмехается.

Даби опускает взгляд: он и правда прожег мягкий флис, судорожно вцепившись в него до побелевших костяшек. Занемевшие пальцы оказалось невероятно трудно разжать, и он скривился, разминая их.

— Чего не разбудила-то? Сколько я тут дрыхну? Час? Два?

Кацураги делает шаг и падает на диван рядом с ним.

— Я не знаю, на телефоне посмотри, — устало говорит она. — Я тоже уже спать ушла. Могу только сказать, что на дворе глубокая ночь. Зачем мне было будить тебя? Ну, проснулся бы сам, как отдохнул, и ушел по своим делам. Ты мне не мешаешь.

— Я занял твою кровать… Диван, — Даби с подозрением на нее глянул. — Ты…

— Что я? — девчонка снова смотрит своим странным взглядом. — У меня в гостиной тоже диван есть. На твою честь никто не покушался, если ты об этом.

Секунду пирокинетик смотрит на нее, а потом с коротким смешком комментирует:

— Дебильная ситуация.

— Просто грустная, — она пожала плечами. — Если ты больше не намерен ничего поджигать, я пойду досыпать, если ты не возражаешь.

Он машинально кивает и пытается встать. Задеревеневшие от неудобной позы ноги не слушаются, и спина болит.

— Пройдись или просто ляг — быстрее пройдет, — Кацураги моргает, как сова. — Уходишь, что ли?

— Я уже прожег плед, тебе мало? — хмыкнул Даби.

— Да все нормально, — отмахнулась она. — Я его тоже прожгла один раз, только не Причудой… Ты можешь до утра остаться, куда ты на ночь глядя пойдешь.

— Трогательная забота, — сухо отвечает он.

— Мне бы не хотелось оставаться одной после кошмара, — тихо и коротко говорит Кацураги. — Это — не слабость, это — человеческое. Спокойной ночи. Если все-таки решишь уйти — там в коридоре на крючке вторые ключи висят, запрешь на верхний замок дверь.

Она бредет к двери комнаты, вытягивает руку, проводя по косяку пальцами, и тихонько выходит, будто даже на цыпочках. Даби хмурится, а потом возвращается на диван, бросив свой плащ на его спинку.

Идти на ночь глядя и правда никуда не хочется.