3. За гранью дописанных страниц (2/2)

- Кто тебе сказал? Сарданапал, увы, ошибся… Чуть-чуть. Да, имя на Локоне было моё. И даже магия моя - кольцо моё было… Только делала это Аббатикова.

- Зачем???

- Земфира, ты же умная девочка. Для Глеба. Он ей, как-никак, кроме Ленки, самый близкий человек. Вот и хотела устроить его счастье, а для этого все средства хороши. Ванька влюбился бы в меня, и у Глеба появился бы шанс. Когда я узнала - незадолго до выпускного - я её чуть не убила. Но потом идея мне понравилась…

- А если бы она назвала Пуппера?

- Да вряд ли. Пуппер у неё всегда был немногим выше нуля. Вообще же я, честно говоря, думала, что она никого не назовёт. Так и промается… И не суть важно, кто из нас тогда не узнал бы настоящей любви, я или она. В печёнках у меня к тому времени любовь сидела.

Я потрясла головой.

- Что-то я совсем запуталась. Интриги у вас, девочки - Мадридский двор отдыхает. А если б она согласилась с Сарданапалом и… осталась бы с Ванькой, а ты - со своей любовью, навеки неразделённой?

- С моей любовью? - выражение лица Лизы показалось мне очень странным, - моя любовь была первые три, что ли, года, тихая, незаметная, никому не ведомая, такой она была, такой и умерла. Дальше - никакой любви не было. После той истории с зеркалом - никакой любви быть не могло. Ничего, кроме отвращения и презрения.

Я с интересом отметила про себя, что моё отношение к Валялкину испортилось тоже где-то после этого. До того он был мне даже симпатичен, после этого - строго наоборот.

- Дальше всё, что у меня осталось - это желание как можно сильнее отравить ему жизнь. Эта одна, но пламенная страсть захватила меня целиком. Какая любовь? Разве любящие люди ведут себя так? Меня глодала обида, меня изнутри высасывало ощущение, что эти три года были ошибкой, что из милого, обаятельного человека словно весь свет выдернули, превратили в уродливую куклу, карикатуру…

- Да, у меня тоже было такое же ощущение…

Лиза развернулась ко мне всем корпусом, в тонких чёрных линиях бровей затаились резкость и печаль.

- Именно после этого… После того, как он сидел со мной, как согласился предать ради меня Таньку. Казалось бы - сбылась мечта идиотки, да? Но нет. Как раз я увидела, какой он есть. Увидела и поняла - такой человек мне не нужен. Человек, который ради какой-то сглаженной дуры свою любимую предаёт, такую боль ей причиняет… Мало ли, что я умираю! Да хоть совсем умру! Они-то тут при чём? Почему они страдать должны? Разве благо достигается посредством подлости? И если он так легко отвернулся от неё, перо это взял… А завтра ещё кто-нибудь в кому впадёт - и всё, снова прощай любовь? Земфира, да я его возненавидела! Больше, чем должна была Танька. Вот оно, лицемерие и ханжество светлых. Самыми хорошенькими, идеальненькими хотелось быть. Что ты, мы великодушные, мы не дадим бедной Лизоньке помереть, а Танька - она ничего, она выдержит, стерпит, проглотит, ей на роду так написано, она сильная, героиня, девушка-вамп на контрабасе.

Я кивала. Да, так оно всё и было. В такую трактовку я верила…

- Но ты же преследовала его, влюбить в себя пыталась.

- Да, пыталась. Но сама его любить не собиралась. Отомстить хотела. Чтоб он в меня влюбился, а я об него ноги вытерла. За все эти годы.

- Жестоко…

- А он не заслужил? Он был моим светом, Земфира, светом! Я не мечтала с ним быть, я тихо его любила, стараясь, чтобы никто не догадался, мне бы только быть к нему поближе иногда… Разве, думала я, такая, как я, могла бы сделать его счастливым? Мне достаточно было радости от того, что такой человек живёт на свете. Прекрасный, замечательный - такой серьёзный и заботливый, животных любит, друзьям верен… Но зеркало - знаешь, оно очень коварно и жестоко. Оно вроде бы лжёт, и в то же время правду говорит. Оно искажает, но искажает то, что в самом деле существует. Я ведь не спорю, зеркало меня изменило. Ну, уж не знаю, кто, вернувшись оттуда, остался бы прежним. Каждый, кого вот так касалась тьма, в чём-то, да продолжает нести её след. Не важно, кто мы изначально, тёмные или светлые, это баловство одно в сравнении с такой Силой. Но ведь настоящее изменение - не грубое, тупое зомбирование - всегда берётся за то, что уже в человеке есть. Вот во мне - за эту мою любовь, за это разочарование. Я возвела себе идола, и мне теперь требовалось этого идола разрушить. Но с кого пошла эта ржавчина, разъевшая всё доброе и светлое - с меня, что ли, или с зеркала? Зеркало, как бы ни искажало, отражает то, что есть. Прежде я любила его, восхищалась им - теперь я была жестоко разочарована, и я возненавидела его. От любви до ненависти один шаг, но не я его сделала, а он, когда пошёл за тем пером. Прежде была лишь лёгкая горечь, когда я видела его с Танькой - мне казалось, она ему не подходит, так и не заметит, не примет его любовь, он останется с разбитым сердцем… Хотя сперва даже и не так, мне думалось, что это просто лёгкая школьная влюблённость у них обоих, у него больше, у неё меньше, которая пройдёт, как подростковые прыщики…

Да. Мне тоже до последнего не верилось в такой абсурд - что Танька и Ванька будут парой. Для меня Ягун и Валялкин с самого начала были наравне, и за обоими прочно закрепилась марка друзей. Ну, Ванька, любящий Таньку - ещё куда не шло, но прямо взаимность, прямо серьёзно… На эту тему Дмитрию Александровичу я, собственно, накатала отдельную телегу.

- Вот и скажи - не права была Чума? Обманула? Разве не предал он её?

Предал. Кому как, а мне это очевидно.

- Предсказательница я, конечно, плохая, - вздохнула Лизон, вновь открывая увесистый фолиант, - но почему-то мне кажется, не будут они счастливы никогда. Нельзя быть счастливым с такой мазохистской, которая сурова с теми, кто к ней со всей душой, и полная размазня там, где надо быть потвёрже. Нельзя быть счастливой с тем, кто причинил тебе такую боль.

- А Глеб? - вырвалось вдруг у меня, - он не поступил бы так? Он бы не предал?

Лиза решительно, как копьё, вонзила перо в чернильницу.

- Глеб - никогда! Лизоньки вокруг могли бы умирать пачками, но плюнуть в душу любимой девушке он и не помыслил бы. Скорее весь мир сгорит, но Глеб не предаст преданное ему сердце.

- Значит, он не может причинить боль?

- Этого я не говорила. Может, конечно, может. Но причинить боль честно, не прикрывая это благими намереньями, которыми, как известно, дорога в ад вымощена. И принимая в ответ всё, что за это причитается - и ответную боль, и чувство вины, которого он, поверь, не лишён. И уж точно не делая при этом такие глазки, что просто хочется дать медный грошик. Типа, тебя же растоптали и ты же в виноватых остаёшься. Одним словом, Глеб - не Ванька, слава богу. А я - не Танька.

Засыпала я с тихой радостью от того факта, что Ванька укатил в свою Брянщину и не встретился мне в тёмном тибидохском коридоре той самой первой ночью.

Я уже отчаялась починить сломанный карандаш Как Новусом, всякий раз выходившим у меня таким дохлым, что залюбуешься, когда в комнату неожиданно заглянул Глеб. Видимо, от неожиданности заклинание у меня вдруг получилось, карандаш лежал на столе целёхонький, даже краска, по-моему, ярче стала.

- Постойте там, молодой человек, похоже, ваша аура на меня положительно влияет!

- Моя аура - положительно? Что-то свежее… Вообще-то я хотел пригласить тебя полетать, совершить экскурсию по окрестностям.

Я так и подпрыгнула.

- Как? На чём? Мне не на чем! Да я и не умею.

- Успокойся, тебя никто пока ни на что и не садит. Полетишь со мной в ступе. Сначала просто к воздуху привыкнешь, сразу садиться на инструмент и гнать, как угорелые, не все могут.

Я улыбнулась, размышляя, имел ли он в виду Таню или просто отвлечённо говорил.

Пока я переодевалась, он ждал меня в гостиной на диване, листая забытые кем-то «Сплетни и бредни». Затем мы двинули наверх и по коридорам, пока не вышли к большому окну, давно окрещённому учениками «взлётной полосой». Там нас уже дожидалась ступа, лениво перекатывая внутри метёлку.

День клонился к вечеру, даже из окна было видно, что красота неописуемая. Мы запрыгнули в ступу и взмыли в воздух.

Ощущение было такое, что моментально закружилась голова. Я в воздухе, выше вершин самых высоких деревьев, выше тёмных башен Тибидохса. И - ничего вокруг, в ушах свистит ветер, внизу мелькает земля. Но страшно, как ни странно, не было. Напротив, было необыкновенное спокойствие, ощущение надёжности. Возможно, будь я на пылесосе или на метле, я испытала б все грани ужаса от ощущения, что подо мной почти бездна, а опора так хрупка, но ступа казалась стократ надёжней балкона многоэтажки.

- Ступа не испытывает перегрузок, - словно прочтя мои мысли, сказал Глеб, - этим она существенно лучше пылесосов. Большинство пылесосов, если посадить второго человека, сразу теряют в высоте и скорости, а на некоторые и в принципе никого не посадишь - малы. А в ступу хоть легендарную тётю Нинель посади вместе с её таксой.

Я и сама видела, точнее, чувствовала, что ступе хоть бы хны. Есть мы, нет нас… Она летела легко, без перебоев.

- Ну да, из ступы, правда, выпасть можно… Но с пылесоса-то упасть и расшибиться в лепёшку вообще ничего не стоит…

Как ни описывай полёт, а всей прелести нипочём не передашь. На полнеба развернулось полотнище зари, своей палитрой способное бросить вызов любому художнику - от жгуче-алого на горизонте до бледно-розового с сиреневым по краям. Затеплилась первая звезда, ещё такая маленькая, словно крохотная крупица серебра.

- Тебе что, не холодно?

Несмотря на то, что стоял конец октября, Глеб был в тонком свитере.

- Не то чтоб не холодно… Просто, пожив там, и к холоду, и к жаре начинаешь проще относиться.

«Там» - это, я поняла, в лесу у ведьмы. Та ещё школа выживания. Мне хотелось узнать больше о его жизни, но спрашивать я не стала. Пока, во всяком случае. Гораздо ценнее эти минуты молчанья, совместного любования, наслаждения полётом. Сполохи зари, которые, кажется, вот-вот охватят наши маленькие фигурки, пронизывающий ветер, раскинувшийся внизу Буян…

И вполне в тон осени грустная лирическая мелодия моих мыслей. Всё так просто, так естественно, без слов. Не было никакого соглашения, но никто, кто знал формулировку, с которой я перенеслась сюда, не обсуждал со мной её вторую часть, а тем из прочих, кому я честно рассказала о первой части, я ничего не собиралась говорить о второй. Ни к чему. Если это будет проблемой, это будет моей проблемой. И если об этом меньше думать, существенно легче жить. Пока что, во всяком случае, я не страдаю - от любезности и доверия Лизы, от его понимания и помощи. Совсем не страдаю. И страдать не собираюсь. Его волосы, развеваемые ветром, иногда касались моего лица. Мы пролетали над лесом, наполовину уже сбросившим листву, над молчаливым прудом с задумчивыми русалками на корягах, летали и к морю, где нагромождение мрачных сизых скал и взлетающие пенные волны пробуждали в душе что-то глубинное, жгучее и героическое…

- Там есть пара неприступных местечек, куда попасть можно только с воздуха. Мы туда обязательно ещё наведаемся. А сейчас, боюсь, нам надо возвращаться. Если вернёмся поздно, да ещё напоремся на кого-нибудь из преподавателей - ну, ничего серьёзного нам, конечно, не сделают, я имею в виду, мы ведь с тобой оба из той породы учеников, которых удобнее держать в Тибидохсе… Но вою точно будет много. И продолжение романтики в подвале среди жуков-вонючек не исключено.

Я кивнула. Да, пора. Конечно, мне безумно хотелось полетать ночью, тем более что на небосклон уже выплыла слегка надкушенная луна. Но пока что счастья с меня многовато.

- Замёрзла? - сочувственно спросил Глеб, когда мы спешились всё на той же «взлётной полосе».

Честно говоря, было маленько, но говорить «да» рядом с человеком, одетым в один тонкий свитер, не поворачивался язык.

- Нет…

- А чего дрожишь тогда?

Тебе скажи…

Он внимательно посмотрел на меня и вдруг протянул руку к моей голове.

- А что это у тебя за шрам на лбу? Ты случайно не родственница Гурия Пуппера?

Я смущённо потёрла лоб.

- Это… Это я, когда в обморок один раз упала, о табуретку приложилась. Хорошо ещё, о самый угол, а то бы снесло голову напрочь…

- Ты часто падаешь в обмороки?

- Да нет… Всего несколько раз за всю жизнь. И по болезни, а не без причины. Тогда вот грипп сильный был…

Мне показалось, или он вздохнул с облегчением?

Уже придя в комнату и плюхнувшись на кровать, я вдруг… разрыдалась. Только сейчас до меня в полной мере дошло, оглушило, ослепило, ошарашило… Я летала! Господи, как же это невозможно, божественно прекрасно, какое же это счастье - никакого рая не надо… Мало чего нельзя отдать за то, чтоб увидеть сверху каменную черепаху Тибидохса и строгий молчаливый лес, чтоб врезаться во встречный ветер, словно ныряльщик в толщу вод… Чтобы ощутить, как ветер сплетает наши волосы…

Впервые я засыпала, совершенно не помышляя о своём мире.