5. Подозрения и открытия (1/1)

I've been waiting here to be your guide

So come

Reveal the secrets that you keep inside

Из дневника Альфреда: «Ещё одна смерть, и на этот раз Ловино. Что это было? Часть труппы уверена в том, что это опять несчастный случай, но на сей раз вызванный техническими проблемами. Включилась сетка, и луч лазера отрубил парню голову… А ещё нам всем очень жаль Антонио, ведь Ловино был ему очень дорог. Я видел, как всё произошло, но кое-что заставляет меня усомниться в том, что это просто стечение обстоятельств. Не знаю, заметили ли другие то, что удалось заметить мне: перед тем, как упасть, Ловино внимательно смотрел на зрителей, как будто выискивал среди них кого-то, и при этом он был явно напуган. В общем, я не могу дать однозначный ответ на вопрос, была ли смерть Ловино случайной. В труппе есть и те, кто считает, что это самоубийство. Они утверждают, мол, парень не выдержал, ему стало тяжело после смерти брата, вот он и испугался, а впоследствии сам настоял на том, чтобы номер с его участием усложнили. Машинисту, похоже, вообще всё равно – возможно, он до сих пор не пришёл в себя после гибели Феличиано. А Феликс вчера чуть было не повздорил с Иваном. Конечно, он не стал открыто обвинять Брагинского в происшедшем, но намекнул, что если бы тот запретил добавлять в номер лазерную сетку, всё бы обошлось. Иван – вообще отдельная тема. Его прошлое – тайна, покрытая мраком. Его аура, по словам Райвиса, жутко холодная. Даже его глаза… я в жизни ни у кого таких не видел. Хотя у Мэтью тоже глаза с фиолетовым оттенком, но вовсе не такие, как у Ивана. Чёрт побери, и что это я тут в своём дневнике расписываю про глаза этого русского?! Ну да, красивые, и что с того? Подумаешь, присмотрелся. Это ведь ничего не значит, правда? По-моему, Феличиано ошибался, называя меня особенным среди особенных – этот титул подходит Брагинскому куда больше. И если честно, я намерен позаниматься с ним в ближайшее время. Надеюсь, у него найдётся для меня несколько минут и он перестанет пропадать на репетициях. И тогда, возможно, я узнаю о нём ещё что-нибудь…» Закрыв за собой дверь, Альфред направился в сторону вагона-ресторана. Кажется, он сегодня немного проспал: из купе других артистов не доносилось ни звука, а значит, все уже завтракали. Но постепенно американец сбавил шаг, а затем и вовсе остановился возле одной из дверей. Само собой, он знал, чьё именно купе за ней находится. Юноша в тот момент будто бы вовсе забыл о том, что шёл на завтрак. Он повернулся лицом к двери и сделал шаг вперёд. Всё-таки любопытство оказалось сильнее голода… На всякий случай Джонс осмотрелся – а вдруг кто-нибудь из артистов уже идёт сюда? К счастью, в тамбуре никого не было, и Альфред решительно открыл дверь, ведущую в купе хозяина цирка. Первое, что бросилось в глаза юноше – это чуть выгоревшие на солнце бледно-голубые занавески с подсолнухами. На общем фоне они действительно выделялись, в остальном же всё было как у всех: и спальное место, и светлый столик у окна, и лампа на потолке… Тут и взглянуть особо не на что. У американца создалось впечатление, что Иван специально убрал с глаз долой все свои вещи, или, быть может, он делал так всегда. Это лишний раз подтверждает, что ему есть что скрывать. Но Альфред не намерен был сдаваться: он присел на корточки рядом с нижней полкой, где спал Иван, и поднял вверх обтянутую искусственной кожей крышку. Внутри лежало два чемодана (понятное дело, с одеждой), причём один из них выглядел весьма потрёпанным, какой-то пакет, небольшая пачка газет и картонная коробка. С последней как раз и решил начать Джонс. Достав коробку, он поставил её на столик и в нетерпении открыл. Так-так, посмотрим, что тут есть… Ага, паспорт. Это как раз то, что нужно. И хотя Альфред не умел читать по-русски, имя и фамилию обладателя паспорта разобрал сразу. Далее он взглянул на дату рождения: 30 декабря 1961 года. На фотографии Иван выглядел почти так же, как и сейчас. Вроде ничего подозрительного. Юноша вздохнул и отложил паспорт Брагинского в сторону. Хорошо, если Иван не тот, о ком он думал, тогда просто следует отогнать посторонние мысли и продолжать поиски. А лучше вообще свалить отсюда, пока не поздно. Однако Альфред не спешил всё бросать, наоборот, он принялся рыться в коробке с таким азартом, будто ожидал обнаружить среди лежащих в ней бумаг и фотографий чек на миллиард долларов. Чёрно-белые снимки, сделанные, судя по качеству бумаги, ещё давно, Джонс особо не разглядывал: на них были сплошь незнакомые люди (возможно даже особенные), облачённые в красивые, но уже явно вышедшие из моды костюмы. На общем фоне выделялось фото мужчины, половину лица которого скрывала маска, а ещё у него были странные, подёрнутые белой пеленой глаза. Либо это просто дефект снимка, либо этот загадочный незнакомец и впрямь был слепым. Кроме всего прочего, в коробке завалялось несколько конвертов с вложенными в них письмами – мало того, что они все пожелтели от времени, так в них ещё и написано всё было по-немецки. Это что, особо секретная переписка? Да уж, коробка скрывает в себе не меньше загадок, чем сам её хозяин… И всё же юноша наткнулся на нечто такое, что заставило его в шоке замереть с широко раскрытыми глазами. Кажется, он нашёл документ времён Российской империи, что-то наподобие паспорта. На вид он был довольно ветхим, но Альфред всё-таки попробовал перелистнуть одну страницу. И он увидел то, что как раз опасался увидеть. Все данные в документе были написаны от руки, и тем не менее, имя и фамилия владельца выделялись отчётливо. Вне всяких сомнений, «паспорт» принадлежит Брагинскому, но о том, что это именно тот Иван, который в данный момент является хозяином «Необыкновенного цирка», говорили число и месяц его рождения, полностью совпадающие с теми, что указаны в его действующем паспорте. А вот год рождения явно не совпадал. Американец несколько раз пробежался глазами по этим цифрам, и сердце его моментально ушло в пятки. Выходит, Иван родился 30 декабря 1875 года? Джонс всерьёз подумал, а не пора ли запастись чесноком, святой водой и осиновыми кольями… так, на всякий случай. После всего увиденного за последние дни поневоле начнёшь верить и в существование вампиров. Вот только Альфред усомнился в своём предположении, вспомнив, что Брагинский вовсе не избегает солнца – даже напротив, в погожий день он не прочь выйти из шатра, чтобы на время отвлечься от репетиций и прогуляться. Ещё бы, он любит солнце, ведь в стране, где Иван родился и вырос, оно светит гораздо реже, нежели здесь, в Америке. Значит, версия с вампиром отпадает. Другая версия, пришедшая на ум Джонсу, оказалась ещё более абсурдной: что если у русского где-нибудь спрятан портрет, на котором он сам неуклонно стареет… Ну, например, на стене за зеркалом в гримёрке или даже с обратной его стороны – неспроста ведь Брагинский так дорожит этим древним зеркалом. Глупо, конечно, верить в это: Дориан Грей – всего лишь вымышленный персонаж. Но зеркало всё-таки проверить не мешало бы. Пожалуй, больше здесь делать нечего. Американец поспешно убрал в коробку все документы и снимки. Он по-прежнему недоумевал: как же Иван мог стать бессмертным? Да и сам факт, что он родился больше ста лет тому назад, просто в голове не укладывался. Поставив коробку обратно под спальное место хозяина цирка, Альфред немного успокоился. Как-никак, Брагинский не успел вернуться и поймать его с поличным. Что ж, замечательно – теперь-то можно сваливать. Юноше удалось выяснить самое главное, однако он прекрасно понимал, что не стоит об этом кричать: расскажи он шокирующую новость кому-нибудь из труппы, как её узнают все остальные, а там уж и Иван догадается, в чём дело. Сейчас многое прояснилось: кубинец, о котором говорил Яо, тогда в самом деле узнал Ивана, а артист по имени Гилберт, умерший сорок лет назад, попросту не мог знать отца Брагинского – сам Иван был лучшим другом этого парня. Интересно, а Гилберт знал его тайну? Хотя теперь это вряд ли имеет значение. Получается, что русский вот уже на протяжении ста лет выступает в «Необыкновенном цирке». Чёрт возьми, да кто же он такой? На завтрак Альфред не опоздал, однако и застать там Ивана ему не удалось – можно сказать, легко отделался. Джонс представлял, каково теперь будет находиться рядом с тем, чью тайну он узнал, мягко говоря, не самым честным способом. Перед тем как сесть за ближайший накрытый стол, юноша поздоровался с теми, кого он увидел в вагоне-ресторане: как всегда, столик в углу был занят Феликсом и его друзьями-прибалтами, а через два стола от них сидел Ван Яо и мешал ложкой какой-то странный напиток, по цвету смахивавший на зелёный чай. И не успел Альфред взять в руки вилку и нож, как из кухни вагона-ресторана вышел хозяин цирка. Пока он приближался, неся чашку, американец стал вспоминать, все ли его вещи он убрал на место – а то вдруг один какой-нибудь снимок выпал из коробки, и тогда пиши пропало. - Доброе утро, - русский приветливо улыбнулся и сел за стол к Джонсу. – Я слышал, у тебя пока нет успехов с твоими способностями. Но ты ещё не занимался с Артуром и со мной, так что не всё ещё потеряно. - Я как раз хотел… - юноша не решался встретиться с Иваном взглядом. Он явно испытывал угрызения совести после того, что сделал, но старался изо всех сил себя не выдать. «Эй, да что с тобой такое? Выглядишь, как нашкодивший первоклассник», - мысленно сказал себе Альфред и, подперев голову рукой, взглянул на собеседника. Тот выжидающе смотрел на него – кажется, он ни о чём не подозревал. И Джонс закончил свою фразу: - …хотел позаниматься с тобой. - Нет проблем. Завтра до шести вечера я буду свободен, - произнёс Брагинский, на сей раз улыбнувшись почти незаметно. Разумеется, американец не забыл о том, что сегодня вечером должно состояться прощание с Ловино. Было даже страшно представить, каково сейчас родственникам братьев Варгас, ещё недавно похоронившим Феличиано… - А выступление когда? – осведомился Альфред. - Точно, что не завтра, ведь нам ещё нужно время подумать над изменениями в некоторых номерах, - ответил русский. – В ближайшее время использовать лазерную сетку рискованно, сам знаешь. А номер, где участвовали Ловино и Феличиано, скорее всего, придётся вырезать из программы. Антонио вряд ли захочет участвовать в нём один. - Ты с ним не говорил по этому поводу? - Антонио пока вообще не хочет ни с кем говорить. Я его прекрасно понимаю… - на миг Иван погрузился в воспоминания. В аметистовых глазах отразилась тень грусти. Джонс знал, о ком именно он вспомнил. О Гилберте. - Лично я сомневаюсь, что он вообще захочет выступать после всего этого, - своими словами американец вывел Брагинского из раздумий. - Нет, он продолжит выступать, но только через какое-то время. Наверняка ты слышал, что он говорил вчера после несчастного случая: якобы он уйдёт из цирка, потому что выступать становится слишком опасно. И ещё Антонио считает, что Ловино погиб по его вине. Он мог бы замедлить его падение, но не сделал этого, притом он сам не знает, почему не среагировал вовремя. Но пройдёт неделя, может две, и он придёт в норму. Антонио не бросит цирк – он слишком безответственен, чтобы зарабатывать на жизнь, как большинство обыкновенных. Просто если человек узнаёт, что он особенный, его жизнь кардинально меняется: он ищет применение открывшимся у него способностям, и ему действительно становится проще найти занятие себе по душе. Вот и по Антонио всегда было видно, что в цирке он – как рыба в воде. И ты думаешь, он запросто всё бросит? - Я не уверен на все сто процентов, - изрёк Альфред. – Но такая вероятность, на мой взгляд, есть. - Что ж, мы бы все могли разбежаться и закрыть цирк… - Это уже крайность. - Вижу, ты начинаешь понимать. Два несчастных случая – это не повод покидать «Необыкновенный цирк». Артисты и раньше рисковали, и некоторые из них тоже умирали, но, как видишь, созданный моими предками цирк существует до сих пор. «Может, всё-таки, созданный тобой цирк?» - эту мысль Джонс чуть было не произнёс вслух. Вместо этого он решил сменить тему разговора: - Забыл, а в какой город мы едем? - В Стиллуотер. Сделаем остановку и, возможно, послезавтра там выступим. Американец поднёс к губам свою чашку и сделал глоток. Чай не слишком сильно остыл, но в нём явно не было сахара. - Странно, - Альфред осмотрел стол в поисках сахарницы, но в самом его центре стояла только подставка для салфеток. - Что, тоже несладкий? – заметив растерянность юноши, поинтересовался Иван и тут же добавил: - Видимо, Артур отвлёкся и забыл положить сахар. - Артур? Но разве не Франциск всё готовит? - Всё, кроме чая. У Артура он получается вкуснее, как ни странно. - Тогда я схожу на кухню, - Джонс уже собирался встать, как вдруг хозяин цирка сказал ему: - Постой, тебе незачем идти туда. Я взял два лишних кубика. Альфред внутренне замялся, но скрыл это благодаря улыбке. С одной стороны, приятно, когда с тобой делятся, вот только если это делает человек, в чьих вещах ты рылся несколько минут назад (а он ничего об этом не знает), чувство какое-то двоякое. Впрочем, лучше поскорей забыть об этом низком поступке и делать вид, что всё нормально. Брагинский чуть приподнял правую руку над столом, и через долю секунды лежавшие у него на блюдце кубики сахара плавно взмыли вверх. Юноша следил за ними взглядом, пока они парили над столом в направлении его чашки. Достигнув конечного пункта, они в течение двух-трёх секунд висели в воздухе, прямо на уровне глаз американца, а затем стали опускаться всё ниже и ниже и, наконец, с лёгким бульком упали в чай. - Спасибо, - молвил Альфред. Он уже не слишком удивлялся подобным трюкам. - Да не за что, - Иван махнул рукой, и американец неосознанно подался назад, подумав, что своим жестом русский случайно опрокинет его чашку, однако всё обошлось. Брагинский, глядя на Джонса, не смог сдержать усмешки: парень и вправду ещё не до конца освоился среди особенных. - Чёрт! Ты же мог… - и тут юноша вспомнил: - Ах, да, ты же держишь свои способности под контролем. - Посмотрим, сможешь ли ты удержать свои, когда они у тебя откроются. Альфред хотел высказать то же, что когда-то сказал своему брату Мэтью: «Спорим, смогу!» Но он тут же осёкся и проговорил: - Надеюсь, если рядом будешь ты, проблем не возникнет. Хозяин цирка допил свой чай. Какое-то время они с Джонсом сидели молча и смотрели в окно. Каждый из них думал о чём-то своём. Небо на улице было хмурым с самого утра, и дождь не заставил себя долго ждать. Капли ударялись о стекло с такой силой, словно хотели его выбить. По гладкой прозрачной поверхности ручьями заструились мокрые дорожки. Некоторые из них пересекались, образуя узоры. Однако Альфред разглядывал вовсе не их – его взгляд сфокусировался на отражении Ивана в оконном стекле. Нет, Брагинский определённо не был вампиром. Из гримёрки доносился звук работающей дрели. Альфред подумал, а смысл кому-то чинить это ржавое корыто на колёсах, если рано или поздно оно развалится. Юноша подошёл ближе к источнику звука, попутно осмотревшись. До места, где цирк сделал остановку, дождь ещё не добрался, а может, здесь его и вовсе не будет. Войдя в фургон, американец обнаружил там Эдуарда, стоявшего напротив зеркала. В правой руке парень держал шуруповёрт, а в левой – два самореза. - Что ты тут делаешь? – спросил Джонс таким тоном, будто увидел незваного гостя. Чёрт возьми, этот эстонец здесь так некстати, да к тому же стоит рядом с зеркалом, которое Альфред хотел рассмотреть как следует. Эдуард вздрогнул и чуть не выронил шуруповёрт, правда, саморезы всё-таки упали на пол. - Ой, Альфред, нельзя ж так пугать… - эстонец поправил свои очки. – Я всего лишь заменил пару ржавых шурупов. Теперь оно висит гораздо лучше, - он указал на зеркало. - И что, его теперь вообще не снять? – американец говорил уже спокойнее, даже с лёгкой иронией. Просто ни к чему было вызывать у Эдуарда лишние подозрения. - Если Ивану будет нужно, он его, разумеется, снимет. Джонс посмотрел направо – туда, где стояли тумбочки артистов. Какая из них принадлежала Ивану, американец не знал, а чисто визуально выделялась лишь тумбочка Франциска с вставленной в уголок зеркальной рамы открыткой, на которой была изображена Эйфелева башня, и стоявшей в узкой стеклянной вазе красной розой. А на полу… стоп, что там такое? Взгляд юноши зацепился за серебристый саморез, катившийся в сторону тумбочки посередине. В этот же самый момент Эдуард подобрал с пола второй саморез, видимо, не успевший далеко укатиться. Судя по всему, эстонец уже собирался уходить, однако всё ещё продолжал поиски. Само собой, Альфред не хотел, чтобы он здесь задерживался, и подошёл к той самой тумбочке, под которой скрылся саморез. Присев и поводив рукой по полу, американец нащупал маленький металлический предмет и… что-то ещё. Кажется, там лежала какая-то бумажка. Вытащив находку из-под тумбочки, Джонс принялся её разглядывать: это оказалась фотография, причём довольно старая, как и те снимки, что он видел сегодня утром в купе Ивана. На этом фото был мужчина с очень светлыми, почти белыми волосами. Он улыбался как-то загадочно: это была не та естественная улыбка, за которой кроется радость, но и не пластмассовая, с которой позируют, стараясь не показывать неискренность или внутреннее беспокойство. Незнакомец смотрел прямо в объектив камеры, когда его фотографировали, но из-за того, что снимок чёрно-белый, нельзя было точно определить, какого цвета были его глаза. Конечно, Альфред мог бы изучить эту фотографию получше, если бы рядом не было свидетеля, поэтому он убрал её в карман своей куртки. Эдуард был полностью сосредоточен на поисках самореза и не обращал на Джонса никакого внимания, пока тот сам не подал голос: - Не это ищешь? – американец, стоявший за спиной эстонца, держал в вытянутой руке пропавший предмет. - Спасибо, - Эдуард взял саморез и положил его в одно из отделений своего чемодана с инструментами. – Кстати, удачи тебе. Вся труппа ждёт не дождётся, когда у тебя откроется дар. Забрав чемодан, эстонец ушёл восвояси, и Альфред остался в гримёрке один. Дождался, наконец, своего часа. Он приблизился к висящему на стене старому зеркалу и чуть приподнял его за раму. Прислонившись к стене головой, юноша заглянул в образовавшийся проём. Ничего подозрительного, увы, он там не обнаружил: с обратной стороны зеркала была самая обычная доска, да и стена за ним оказалась абсолютно пустой. В принципе, этого следовало ожидать, тем более что до Джонса тут уже успел поработать Эдуард. Американец не был особенно разочарован, потому что одну интересную вещицу ему всё-таки удалось найти. Его рука сама собой скользнула в карман, где лежала фотография. Но откуда вдруг такой интерес к снимку с посторонним человеком? Альфред сам нашёл ответ на свой вопрос: это фото особенное, раз оно лежит здесь, а не с остальными в коробке. Должно быть, Брагинский хранил его в своей тумбочке и время от времени рассматривал перед выступлениями. Пока Джонс думал об этом, он не заметил, что Эдуард оставил на полу возле гардероба свой шуруповёрт. - Антонио, как ты? – тишину, царившую в купе, нарушил голос хозяина цирка. - Закрой дверь, - попросил испанец и отодвинулся к окну. Как только Иван, выполнив его просьбу, сел напротив, Карьедо произнёс немного сонным голосом: - Кажется, я начинаю верить в то, что сказал Ловино вчера за завтраком. - А что именно он сказал? – поинтересовался Брагинский. - Что Альфред всему виной, - Антонио старался не смотреть в сторону русского, делая вид, будто увлечён разглядыванием пейзажа за окном. – И что он не тот, за кого себя выдаёт. - Брось! И откуда у тебя вообще такие мысли? - Понимаю, ты мне вряд ли поверишь, но может, хотя бы выслушаешь? Я ведь говорил, что мог бы замедлить падение Ловино. И мне бы это удалось, если бы не постороннее вмешательство. Ты понимаешь, о чём я? - Думаешь, тебе помешал Альфред? Его же сейчас не отличить от обыкновенного, сам посуди! Он до сих пор удивляется, когда смотрит наши выступления и репетиции… - Он гипнотизёр, - сказал, как отрезал, испанец. В глубине души эти слова даже немного ранили Ивана, стоило ему представить, что это правда. - Это не так. - Тогда я бы смог спасти Ловино! Но меня как будто что-то остановило… что-то, что внушило мне не применять свои способности. А после… уже когда Ловино был мёртв, я почувствовал нечто странное. Было ощущение, что в моей голове кто-то копался: такое лёгкое покалывание… - Просто ты тогда испытал шок от потери, и это повлияло на твоё самочувствие. - А что если это Альфред оказал на меня воздействие? При таком раскладе можно даже сомневаться насчёт случайности гибели братьев Варгас… - Довольно! – резко оборвал акробата Брагинский, чуть было не вытянув вперёд правую руку для того, чтобы применить телекинез. Хозяин цирка сдержался, причём в какой-то момент он и сам не понял, что на него нашло. И почему он защищает Альфреда? Вдруг Карьедо действительно прав, и этот с виду безобидный юноша окажется гипнотизёром… Особенные с даром гипноза могут быть очень опасны. Иван слышал о них от одного человека, которого уже нет в живых: он рассказывал о том, что гипнотизёры одинаково сильно воздействуют и на обыкновенных, и на особенных – вплоть до того, что они могут заставить человека совершить самоубийство самым изощрённым способом. Но разве Альфред способен на такое? Русский не мог в это поверить. - Я и сам поначалу не верил, - словно прочитав последние мысли Брагинского, изрёк испанец. – По-моему, я даже убедил Ловино в том, что Альфред ни в чём не виноват. Глупо вышло, правда? Иван ничего на это не ответил. Он лишь уяснил для себя, что Антонио, ещё не оправившись после смерти друга, не может рассуждать трезво. И если ещё вчера Карьедо считал, что он сам виноват в случившемся, то теперь он обвинял во всём Альфреда, который до этого был вне его подозрений. Тем не менее, всё сказанное испанцем навело хозяина цирка на мысль: возможно, стоит устроить Джонсу небольшую проверку? Всё-таки в гримёрке не мешало бы прибраться. Об этом Альфред подумал, когда случайно наступил на упавшую с полки шляпу Феликса, а затем чуть не сел на стул, на котором лежал нож. Американец припоминал, что с этим самым ножом Ловино однажды пришёл на репетицию, а в перерыве попробовал метнуть его в балку, но промахнулся. Впрочем, само наличие у итальянца такой «игрушки» не удивляло, ведь до зачисления в труппу он жил в районе с очень высоким уровнем преступности. Наконец, убрав нож со стула и устроившись поудобнее, юноша принялся разглядывать найденную им фотографию. На обратной стороне снимка было написано какое-то русское слово – скорее всего, это было название города, - и дата: 1948 год. Теперь Джонсу стало всё ясно: это последнее фото Гилберта, который погиб как раз в тот год. Размышления Альфреда прервал звук открывшейся двери фургона. Зашёл Иван, и юноша тут же спрятал снимок обратно в карман. - Я думал, ты в поезде вместе с остальными, - сказал русский, взглянув на Джонса. - Искал меня? – с улыбкой спросил американец. - В общем, да. Нам надо поговорить. - По поводу? - Насчёт твоего… скрытого дара. Райвис, если ты не в курсе, не умеет определять вид сверхспособностей, поэтому может оказаться, что твой дар нам не совсем подойдёт. - Как это не подойдёт?! – слова Брагинского показались Альфреду чуть ли не оскорблением. – Вы же все настраивали меня на лучшее! Все поддерживали! И что я слышу сейчас?! - Успокойся. Не факт, что всё будет именно так. Просто дай мне кое-что объяснить: есть особенные с даром не для выступлений – тот же Райвис, например. Ещё бывают целители, экстрасенсы и гипнотизёры. Согласись, если вывести их на арену цирка, они будут смотреться не лучшим образом, - хозяин цирка внимательно следил за реакцией Джонса, но тот при слове «гипнотизёр» даже не моргнул. За всю свою жизнь Иван научился распознавать ложь по поведению людей, и сейчас он лишний раз убедился в своей правоте и в ошибочности выводов Антонио. Альфред вовсе не гипнотизёр, и уж тем более не убийца. - Понятно, что всякое может быть, - сказал американец. – Не дай Бог, конечно, но представь: у меня открылся не цирковой дар. Выходит, после стольких дней пребывания в труппе, занятий с артистами и фокусов, на которые я насмотрелся, мне можно будет сразу ставить на цирке крест? - Вовсе нет, - русский подошёл ближе к Альфреду и положил руку ему на плечо. – Вспомни Эдуарда и Ториса – они обыкновенные, но без их помощи мы бы вряд ли со всем справились. Торис хорошо шьёт, все наши сценические костюмы – его рук дело. А Эдуард превосходно справляется с ремонтом любой техники. К тому же во время наших выступлений они обеспечивают шоу светом и музыкой. Кого нам точно не хватает, так это целителя. Бывает, что даже артисты вроде нас получают травмы во время репетиций и представлений – в этом случае нам приходится обращаться к самому обыкновенному врачу, который есть в том или ином городе. Если у тебя откроется дар целителя, считай, что ты везде и всегда будешь гастролировать вместе с нами. В экстрасенсе мы не особо нуждаемся, но иногда и его помощь может пригодиться. А вот гипнотизёр нам не нужен задаром… Но вероятность, что ты им станешь, невелика. Так что можешь не отчаиваться. - Я и не отчаиваюсь. Просто мне очень хочется выступать. К тому же, пока мой дар ещё не открылся, рано строить какие-то прогнозы, - юноша как бы невзначай коснулся руки Ивана на своём плече. Хозяину цирка нравился оптимизм Джонса, нравилась его улыбка и то, как он сейчас на него смотрит. В его взгляде была даже не надежда, а твёрдая, непоколебимая вера в то, что у него всё получится, что всё будет так, как он хочет. Альфред взглянул на заднюю стену фургона: кроме маски клоуна на ней почти под потолком висела та самая яркая афиша, на которой были изображены артисты «Необыкновенного цирка». Братьев Варгас уже нет в живых, поэтому плакат можно бы и переделать. Брагинский, чуть отстранившись от американца, тоже посмотрел в ту сторону и спросил его: - Что, мечтаешь оказаться на афише? - Ещё как, - Джонс взял со столика нож, некогда принадлежавший Ловино, и одним ловким движением руки метнул его в плакат, при этом глядя на русского. Секунда – и лезвие воткнулось справа от изображения Ивана. – Пусть меня нарисуют вот здесь, между тобой и Франциском. Хозяин цирка слегка опешил от этого трюка. Его поразила не столько сама выходка юноши, сколько его попадание. - Альфред, ты что, в самом деле туда целился? – Брагинский переводил взгляд то на Джонса, то на плакат. - Ну да. А что тебя так удивляет? – американца даже немного позабавила реакция Ивана. - Ты попал в цель не глядя! Понимаешь, что это значит? - Не совсем. По-моему, в этом нет ничего удивительного. Я и в школе на уроках физкультуры часто забрасывал мяч в баскетбольную корзину, стоя к ней спиной… - Так это же и есть твой дар! – русский улыбнулся и всплеснул руками. – У тебя меткость просто феноменальная, а ты даже не придавал этому значения! Теперь настала очередь Альфреда удивляться. Подумать только, его дар уже был открыт в течение нескольких лет… И как его можно было не замечать? Американец наконец-то чувствовал себя полноценным особенным. А главное, его дар самый что ни на есть цирковой. Джонс мог бы и дальше жить в неведении, если бы не Брагинский. Вскочив со стула, Альфред обнял Ивана и поблагодарил от всей души. В тот миг Джонс был действительно счастлив и даже почувствовал небывалый прилив сил. Но ещё больше его осчастливил хозяин цирка, чьи руки сомкнулись на его талии. Тело русского было тёплым – почему тогда Райвис чувствует исходящий от него холод? Впрочем, этот вопрос, как и все другие, перестал волновать юношу в тот момент. - Надо сообщить радостную новость остальным, - произнёс американец, подняв голову и посмотрев Брагинскому в глаза. - Обязательно, - разомкнув объятия, Иван добавил: - Тренировку начнём завтра. Кстати, что тебе больше нравится: метание ножей или стрельба из арбалета? После того, как завершилось прощание с Ловино, артисты «Необыкновенного цирка» вернулись туда, где остановился их поезд. Было уже за полночь, когда Райвис заглянул в гримёрку. На крайнюю тумбочку слева он поставил две фотографии в чёрной рамке и положил рядом с ними четыре гвоздики. Вот и всё, покойтесь с миром, братья Варгас. Латыш уже собирался уходить, как вдруг услышал какой-то шум у себя за спиной. Кажется, это были чьи-то шаги. Райвис испугался: он хотел развернуться и убежать отсюда. Но не успел… Крик Ториса внезапно разорвал ночную тишину. Участники труппы один за другим стали выбегать из вагонов. На улице было прохладно, но это никого не останавливало – все бежали в сторону гримёрки, за исключением Артура, который сразу же туда телепортировался. Торис лежал на земле у входа в фургон. К счастью, парень был жив: он привстал, как только иллюзионист оказался рядом с ним. - С тобой всё в порядке? – осведомился англичанин. - Я просто… с лестницы упал, - Торис явно был чем-то очень сильно напуган. Он даже говорил с трудом. – Там в гримёрке… Райвис… Он мёртв. Артур остолбенел от этой новости. Не успели артисты проводить Ловино в последний путь, как выясняется, что умер Райвис. К фургону подоспели остальные участники труппы. Зайдя внутрь, они увидели поистине ужасающую картину. Тело латыша висело на задней стене: в его плечи, туловище, шею и согнутую в локте правую руку были ввинчены длинные саморезы. Левая рука была безжизненно опущена, а лицо скрывала маска клоуна. Вдоль всего тела из многочисленных ран бежали тёмно-красные струйки крови. На полу в растекающейся багровой луже лежал шуруповёрт. - Вы хоть понимаете, что это уже не несчастный случай?! – воскликнул Антонио, указав на труп, присверленный к красной от кровавых подтёков стене. – Среди нас есть убийца! После этого заявления Эдуард и Феликс выбежали из гримёрки – по всей видимости, им стало плохо. Минуту спустя их примеру последовал Франциск. Остальные, хоть и были напуганы, разбегаться не стали. Некоторые артисты отвернулись, но вскоре им удалось преодолеть отвращение. Само собой, они заметили, что тело Райвиса висело в такой позе, будто бы он стоит и машет рукой. При помощи телекинеза Иван снял с лица убитого маску. Убийца явно проявил фантазию, оставив в уголках рта латыша порезы для создания эффекта улыбки. - Чёрт побери! И что, никто из вас не слышал ни звука?! – обратился Альфред ко всем, кто находился в фургоне. Карьедо посмотрел на юношу с недоверием, но промолчал. - Мы с Францем вообще ничего не слышали, - сказал Артур. Яо, услышав ответ Кёркленда, закатил глаза, мол, «с вами всё понятно». - И я не слышал, - изрёк Брагинский. То же самое ответил и пиромант. Затем все как по команде повернулись к Антонио. - Нет, ничего, - испанец отрицательно покачал головой. - Всё это более чем странно, ару, - констатировал Яо. – А главное, кто это сделал? Артисты стали переглядываться. Похоже, многие отказывались поверить в то, что убийцей может быть кто-то из них. Ведь если подумать, им и вправду мог оказаться совершенно посторонний человек – мало ли кто мог проходить мимо этого места. И всё же обстановка заметно накалилась. - Смотрите, а это что? – Джонс указал на клочок бумаги, вложенный в левую руку Райвиса. Опять же использовав свой дар, Иван достал скомканный листок, после чего развернул. Это было послание, написанное кровью. Некоторые буквы в нём смазались, но разобрать их оказалось несложно. В сообщении было всего три слова: «Smile more often»*. Альфред мог лишь гадать, о чём в тот момент подумали остальные. Зато ему не составило особого труда вспомнить, кто именно держал в руках шуруповёрт этим утром.*Улыбайтесь чаще (англ.)