2. (1/1)

Это немного обидно – просчитаться в самом мелком и незначительном, но вместе с тем неприятном аспекте. Пояс боли – проклятая, но, отрицать сложно, оригинальная задумка – умудрялся доставлять ему неприятности и после освобождения. Кто бы мог подумать – на какую-то тысячную долю процента Антихрист скучал по тюрьме, в которой все преподносилось ему на блюдечке, где впечатления были ярче и объемнее, чем на самом деле. Если прикинуть, что хуже – когда твоя колыбель становится тебе тюрьмой,или твоя тюрьма – колыбелью? Впрочем, о возвращении туда – даже если бы такая возможность реально была – речи не шло. А тусклость эмоций всегда можно исправить, добавив перчинки – например, отпить из посудины Ракшора. Мало того, что ангельское пойло ощущается так, будто хлебнул жидкого огня, так еще и недовольный взгляд скрашивает периодически-унылую серость существования. А ад – несмотря на всю его показательную, броскую яркость – все-таки действительно унылое место. Но и это легко исправить. Этим они все тут и заняты. О неисправимом задумываться не хочется, поэтому Антихрист направляется к суккубам, но именно там непрошенные мысли его и находят. Все начинается со сплетен – о, сколь многое начинается с них – и Антихрист сам не знает, зачем останавливается в тени, когда слышит певучие смеющиеся голоса, звучащие удивительно гармонично. - В последнее время он предпочитает рыжих, - отвечает первая. - О, ты тоже заметила?- Может, стоит перекраситься? – смеется третий голос. - Я думала, это вздор, но Наама уже трижды проводила ночь в его постели. - Всегда думала, что она красноволосая. - Искрасна-рыжая. - А мне пойдет..? Голоса смеются на разные лады, шуршат ткани. Антихрист уходит тем же темным коридором, которым пришел. Неисправимое смотрит на него равнодушно и холодно, пряча себя от горла до кончиков пальцев ног в визарские одеяния. Хотя ?прячет? громко сказано, когда разрез от бедра обнажает теплого цвета металл с вязью знаков; и кто только придумал дизайн этих тряпок. Ракшор его не игнорирует – отвечает, когда спрашивают, заговаривает, если это необходимо, не смотрит сквозь – но за всем этим неотступно следует ощущение, что между ними то ли стена, то ли призрак Баффорта – холодный, мерзкий, мешающий. Антихристу хочется напомнить с непонятно откуда взявшейся злобой – не я его убил, но Ракшор и так это помнит. Ракшор его не ненавидит. Ему все равно. Из тени трона Антихрист наблюдает за Ракшором, напоминающим надгробный памятник самому себе. Скользит настойчивым взглядом по линии профиля, шеи, царственной осанке спины, и снова смотрит на лицо, кажущееся темно-серым. Под одеждой – тонкая ткань натягивается на металле и коже, обрисовывая каждую черточку, колышется при ходьбе, а вырез распахивается голодной пастью, расходясь до изгиба бедра – нет никаких секретов. Осознание этого не мешает совершенно. Антихрист легко ударяется затылком о холодный камень – одновременно с этим приходит придурок Зеленин и отвлекает Ракшора – и невесело усмехается, признавая поражение перед самим собой. В первую ночь на свободе – точнее, на следующее утро после – он был разочарован. Влечение, которому люди уделяли столько внимания и своих мыслей, оказалось совсем не таким обжигающим и приятным, как стоило ожидать. Что ж, теперь он знал. Тогда он просто никого не желал. Не желал так. - Спасибо, что ли. Ракшор не вздрагивает, даже не поворачивается. Антихрист чувствует себя слегка уязвленным – а вот это чувство могло бы быть и послабее, эй – но сдаваться не в его правилах. Знакомый азарт поднимается изнутри, и Антихрист поднимается тоже, подходит ближе – приходится смотреть снизу вверх, но человеку среди чудовищ к этому не привыкать – настолько близко, чтобы в красных глазах не осталось ничего, кроме его лица. Антихрист не формулирует свое желание и свою цель, потому что ?я хочу, чтобы ты меня тоже…? грозит окончиться чем-то не тем. Не ограничиться простым и понятным желанием. А с непонятным нужно быть осторожнее.