3. (1/1)

Градус напряжения повышается с каждым не-случайно брошенным взглядом, не-случайным движением, инициирующим прикосновение, отдающееся внутри взрывной волной как от столкновения двух планет. Ракшор почти боится, что это станет очевидным. Почти?— потому что это чувство, колючими мурашками скатывающееся по коже, зреющее внутри, как огромный огненный шар, непохоже на страх.Ракшор не знает, почему Часовой бегает от Лилит, как от огня, но сам он начинает избегать ее из-за слишком уж понимающего взгляда, от которого на языке становится кисло и горько одновременно.Гребень цепляется за спутанные после полета пряди. Ракшор методично прочесывает их сначала пальцами, затем снова берется за гребень. Последний валялся в ящике с тех славных пор, когда у него еще были рыжие волосы (?искрасна-рыжие,?— всплывает в памяти голос Баффорта, смеющийся и счастливый,?— потому что мы с тобой как огонь?) и брат.Иногда?— когда фантомная боль становится невыносимой, когда от мертвого на месте живого тошно так, что хоть на стену лезь, когда хочется забиться в любой темный угол подальше от неугасающего света?— Ракшор задумывается, что было бы, если бы выжил Баффорт.Не в том идиллически-несбыточном будущем, где Совет исполняет обещанное и дарит им?— им обоим?— свободу. А в том, где выживает Баффорт, а не Ракшор.То есть, для Ракшора, конечно, уже ничего не было бы, но все же любопытно, насколько изменился бы план Часового, если бы вместо Ракшора был его менее спокойный сиамский близнец.Менее спокойный и более безумный?— отличный подарок для кого-то, решившего раскачать застоявшуюся лодчонку адского спокойствия.Насколько изменился бы взгляд Часового, если бы вместо правой половины железной была бы левая? И изменился бы вообще? Они же с братом?— отражение друг друга, а Антихристу, переспавшему со всем, что движется и что не детали его плана, вряд ли есть дело до чего-то, кроме внешности.Хватило бы Баффорту азарта сказать ?да? после первого же не-случайного касания, огладившего линию железного позвоночника в опасной близости от основания крыла?А хватит ли Ракшору разумности не сделать того же?Вопросы без ответа, заданные в никуда, вызывают только тупую раздражающую злость, вымещать которую не на ком. Расчесанные пряди волнами ложатся на плечи, и Ракшор, не глядя в зеркало, выходит из комнаты, направляясь туда, где можно добыть вина. Сражений не предвидится, все живое то ли сдохло, то ли затаилось, а значит можно позволить себе вольность и не слишком ясный ум.Ракшор радуется пустым коридорам и комнатам ровно до половины чаши, а затем в комнату входит Часовой.Он на ходу пытается достать сигарету из пачки дрожащими пальцами, он растрепан и заметно нервничает, а значит?— опять кошмары. Черт его знает, что снится Антихристу?— помимо Бесобоя, но те сны его скорее раздражали?— но Ракшор малодушно радуется, что не спит вообще. Он не дает знать о своем присутствии и имеет удовольствие наблюдать, как наконец затянувшийся Антихрист поднимает взгляд и давится дымом.—?Не спится? —?вежливо осведомляется Ракшор, не скрывая тонкой улыбки.Часовой машет рукой перед лицом, отгоняя то ли дым, то ли кашель, и не отвечает, падает на стул и затягивается снова. Сейчас он не выглядит коварным гением, знающим мир на два хода вперед, он выглядит… человеком. Ракшору его почти жаль.Мысли?— путанные и легкие, как поднимающийся к потолку дым?— проплывают и тают. Ракшор сдувает с лица настырную прядку, раз за разом возвращающуюся обратно. Колдовать над волосами откровенно лень, особенно после того, как он допил то, что было в чаше, долил и снова отпил половину. Присутствие Антихриста ощущается подкожно, но не раздражает; на фоне мягкого, как перина, опьянения, эмоции тоже кажутся мягче и приятнее, чем могли бы быть в трезвой реальности.Ракшор чуть поворачивает голову, позволяя пряди скатиться по щеке к носу, и ловит взгляд Часового, глядя из-под ресниц. Они одни?— не во всей Цитадели, конечно, но здесь и сейчас, в этом зале и в этой части крепости?— и, скорее всего, никто не войдет. Осознание этого щекочет изнутри чем-то, похожим на предвкушение.—?Ты позволишь? —?спрашивает Антихрист, протягивая руку и подаваясь вперед через стол. Ракшор вскидывает брови, искренне удивленный?— с каких пор его спрашивают, прежде чем что-то забрать?— но расцепляет пальцы, отпуская чашу с вином, предсказывая чужие намерения по движению руки.И ошибается. Не новость, если дело доходит до Часового, но каждый раз?— как в первый.Протянутая ладонь игнорирует чашу, поднимается выше, маяча перед широко распахнувшимися глазами, а затем бледные пальцы цепляют непослушную прядь, осторожно и медленно заводя ее за ухо. Очень медленно.Ракшор напрягается?— нечаянная, инстинктивная реакция в память о недалеком прошлом?— но Антихрист действует так аккуратно, будто бы живая половина Ракшора вдруг стала хрустальной. По-человечески теплые пальцы задевают висок и ухо, обжигая касанием, скользят по шее до самого ворота прежде чем отстраниться.Ракшор размыкает губы, чтобы что-то сказать, но получается только выпустить крошечный бесполезный выдох, оглушительно-громкий в царящей между ними тишине.Антихрист убирает руку, но не отстраняется, все так же нависая, перегнувшись через стол, будто бы забыв о неудобстве.Если бы все дело было в похоти, все было бы проще, Ракшор знал бы, как себя вести. Антихрист не упустил бы своего?— потянул или потянулся сам?— а дальше по ситуации и по тому, насколько вино перевесило бы разумность, Ракшор или ответил бы, или оттолкнул. Скорее оттолкнул, признается он себе.Но сейчас. Сейчас. Он чувствует себя растерянным.Он чувствует себя чем-то большим, чем лицо или набор оружия.Антихрист выпрямляется, словно проснувшись. Ракшор ждет, что он уйдет?— сбежит?— но тот не собирается облегчать ему жизнь и садится обратно на стул, закуривает вторую сигарету. Ракшор не уходит из принципа, из какого?— и сам не знает. Он делает большой глоток вина, совершенно не чувствуя ни вкус, ни опьянение, ничего?— кроме ожогов от чужих пальцев там, куда пришлись касания.Думать не хочется.Не думать не получается.