Ротманс с жёлтой кнопкой. pov Саша (1/2)

Звоню ему — а этот ссыкун сбрасывает. Возможно, он испугался. Сначала дал мне свой адрес, а затем подумал, что я снова пытаюсь поймать его в ловушку.

Я пробегаю взглядом по светящимся окнам. Уже значительно стемнело. В голову приходит мысль, что если он заметит меня из окна и увидит, что я пришел один, без своих сообщников — он пойдёт на контакт.

Проходит минут семь — за это время я успеваю выкурить сразу две сижки. Слышу звуковой сигнал домофона. Оборачиваюсь. Коля Щелкунов растерянно глядит по сторонам. Он замечает меня, но продолжает стоять у дверей. Держу пари, он боится, что сейчас на него кто-нибудь набросится. Кажется, именно так мы и поступали раньше. Он всё помнит, по этой причине продолжает придерживать железную дверь и остаётся на месте.

— Подойдешь ко мне? — говорю ему.

— Нет.

— Я зайду к тебе? Хотя бы в падик. Я дико замерз.

Он смотрит на меня в недоумении, и я осознаю, что ввёл Щелкунова в ступор.

— В подъезд пройти хочешь? А зачем?

— Да разговор есть, — я вхожу в падик, пока он придерживает дверь, — да ты не ссыкуй, я ничего не задумал, серьезно… Ну ты же меня знаешь, Щелкун… Я ведь, блять, хороший. В последний раз я тебя не обижал…

— Да, я тебя знаю, Саша Бельский.

Мы поднимаемся на первую промежуточную лестничную площадку. Мои руки мгновенно оказываются на горячей батарее, но я практически не ощущаю степени нагрева. Возможно, мои ладони рискуют получить ожоги. Я уже ничего не чувствую, просто плотно вжимаю их в батарею.

— Что ты хотел мне сказать?

— Блять, как бы начать… Слушай, пообещай мне, что всё это останется между нами. Хорошо?

Щелкунов молчит. Осматриваю его — он в сером джемпере и домашних поношенных штанах. Ровная короткая чёлка, по всей голове сально-прилизанные волосы, лишь несколько прядей у висков смешно торчат в стороны. Смотрит на меня — а я чувствую, что он волнуется. Но пытается и вида не подавать. Типичный мамочкин сыночек. Так и не дождавшись ответа, я решаю продолжить:

— Помнишь Тимура? — спрашиваю у него, но Коля начинает странно коситься на меня, и мне приходится уточнить. — Ну, в смысле… Тимура Лазарева.

— А я должен был забыть его?

— Только не принимай меня за психа, хорошо? Я хочу спросить у тебя…

— Ну… спрашивай.

— В тот день, когда нас связали и морили сигаретным дымом, все это действительно было? Я понимаю, ты не хочешь вспоминать об этом, но…

Я тараторил поразительно быстро, потому что стеснялся этой темы — похлеще, чем этот сосунок. До сих пор чувствовал, что Коля волнуется и не может понять, в чём дело. Эта картина казалась слишком абсурдной. Моя речь целиком и полностью походила на бредни шизофреника в маниакальной фазе.

— Саш… — Щелкунов даже прокашлялся от удивления.

— Ты мне скажи… Было или нет? Говорят, что такого не было, но я помню…

Щелкунов утер влажный нос пальцами, потрогал себя за переносицу. На секунду закрыл глаза, словно переутомился. Он принялся подбирать верные слова и мысли, ощущая их ключевыми, ведь от него в эту секунду впервые что-то зависело.

Кстати, что я заметил… Коле пришлось на вкус это ощущение. Впервые ему выпала возможность заставить меня терпеть. Потому что у него больше и не было бы шанса испытать что-то подобное. Обычно я вообще с ним не разговариваю. Не обращаю на него внимания или смеюсь над ним, как добрая половина нашего класса.

— Бля, хорош тянуть…

— Ты сюда пришел, чтобы давить на больные мозоли? — вдруг серьёзно отозвался он, сказал как отрезал.

Я в прямом смысле охренел.

— Не, старик, ни в коем случае…

— Саша, я точно знаю, что ты именно за этим и пришел. Другого от тебя и не следует ожидать.

— Нет, я… — я всерьёз чуть было не взорвался (!) — Блять, какого хера ты возомнил себе, что мне что-то от тебя нужно?! Нихера! Но я так тебе скажу, что ты тоже тот ещё оборванец, который обсирает людей через соцсети с фейковых страниц, который стучит на нас, а потом вживается в шкуру ягненка и плачется о том, что нам все показалось! А я, сука, защищал тебя…

— Заметь, ты защищал меня только в последний раз. Вспомни сотню ситуаций до этого.

— Но ты мне… Ты же мне написал, что… — сука, я чуть было не сглупил, чуть было не дал волю жалким объяснениям, но вовремя очнулся. — Тогда объясни, нахер ты слал мне свои благодарности? Ты был крайне признателен, что я защитил тебя…

— Ну да. Потому что это было впервые. Потому что это было неожиданно.

Я смотрел на него и молчал. Стоял и глазел на него секунд двадцать. Я понял — Щелкун не хочет идти на контакт.

— Бля, ну ладно. Намек понят, Щелкун. Мы больше не друзья, — я захотел развернуться и уёбать к чертовой бабушке.

— А мы и не были друзьями, — спокойно ответил Коля — в тот самый момент, когда я уже развернулся, из-за чего вновь пришлось оборачиваться, дабы выслушать его нудную речь до конца, — даже в тот день, когда нас привязали друг к другу, мы не были друзьями. Всю начальную школу мы не были друзьями.

— Ты говоришь это из-за того, что спустя время мы с Тимуром скорешились?

— Нет. Ты уже тогда был с ним. Ты слишком наигранно сопротивлялся ему, Саша.

— О чем ты?

— Если бы ты действительно не хотел, чтобы он задирал тебя в детстве, ты бы не провоцировал все это, — Щелкун сделал пару шагов вперёд и облокотился на батарею задницей, отчего он стал чуть ближе ко мне, и я отпрянул назад.

— Ебушки-воробушки, что ты несешь? — я злился и чувствовал, как мои ладони ненароком сжимаются в кулаки, но я не хотел напугать этим Кольку и спрятал их в карманы куртки.

— Ты вечно его провоцировал. Знаешь, как будто его злоба доставляла тебе удовольствие. Помнишь, ты специально его раззадорил. Шел со мной рядом и орал о том, что мы получили по пятерке, а Тимур будет переписывать контрольную. А прилетело мне. И ладно бы только это…

Я напряжённо сглотнул.

— Ладно. Что ещё?

— Я прекрасно помню тот день. Тимур предложил тебе рассказать чёртовый стишок. Тебе требовалось лишь на пару минут поддаться ему — всего-то. Он бы сразу нас отпустил. А тебе захотелось раззадорить его. Тебе было плевать, что я чувствую. Тебе было откровенно насрать, что у меня астма. И если для меня всё это — настоящая психологическая травма и с трудом переносимые эмоции, то для тебя оно было больше похоже на какую-то развлекаловку. Да, Тимур любил отравлять мне жизнь, но я не отвечал взаимностью на его любовь. А ты… отвечал. И вот когда вы подружились, когда ты стал всюду за ним бегать, как новенькая шестёрка, я и подумал, что всё это было не просто так. Что всё к этому и вело. И прошу… проглоти это и забудь. Ты хотел услышать правду, ты пришел за ней. Ты её услышал.

— Ладно. Я понял, всё… Всё нормально, — ответил я, а потом грыз ногти от злости, потому что не думал, что Щелкунов может быть таким… предвзятым.

Может, не зря Байда так его ненавидел. Может, Егор все чувствовал, когда желал, чтобы мы отпиздили его в туалете. А ещё дело было вот в чём — Щелкун продолжал напоминать мне Влада Конлака. Только я не помнил Конлака толком, от этого и не знал, чем же Щелкунов мне его напоминал. Может быть, Влад точно так же относился к Тимуру? Может, Тимур целиком и полностью был причастен к нашей с ним ссоре? А была ли ссора? Что вообще произошло?

Ладно, именно сейчас я не успевал думать об этом. Либо не мог — этот кретин буквально выбил меня из колеи. Меня конкретно выбесил тот факт, что Щелкун так и не понял, что я никогда не был шестёркой Лазарева. Возможно, я и вправду пытался завязать с ним дружбу. Не знаю, по какой причине я начал ему навязываться. Наверное, в силу возраста хотел стать таким же распиздатым. Хотел, чтобы меня начали уважать. Или чтобы Ленка Астафьева наконец-то посмотрела в мою сторону. Да хрен его знает, чего я на самом деле хотел.

У меня была лишь одна правда — в глубине души я продолжал его ненавидеть. Я предполагал, что пробелы в памяти были связаны с каким-то событием — моментом, с которым был связан Лазарев. Я чувствовал это. Я будто бы знал наверняка. Я ненавидел Тимура Лазарева, потому что во мне осталась точно такая же травма. И только сейчас я начал о ней вспоминать.

Но Щелкун не верил в это.

Я шёл домой, пиная всё, что попадалось под ноги. Во рту оставался противный осадок от затлевших фраз, которые так и не были выброшены в лицо Щелкунову. Пока я пытался прочесть эмоции по глазам Коли, я понимал, что нихера не могу судить по Сашеньке, который жил во мне когда-то. Его мысли и эмоции просвечивались на секундочку, пока я ловил эти чертовы флешбеки, но картинка до сих пор не отображала полноту и ясность происходящего в то время. Мне казалось, что я либо боюсь узнать правду, потому что стесняюсь её, либо же правда навсегда скрылась от меня, а я упорно пытаюсь сделать все возможное, чтобы узнать о ней не от лица какого-нибудь левого человека, а от себя самого. Мне нужно было поддерживать связь с Сашенькой до того момента, пока я всё для себя не раскрою.

И если конкретно сейчас у меня было недостаточно аргументов для того, чтобы поверить себе самому, то я навсегда решил для себя, что не буду вестись на противные домыслы Щелкуна или случайные фразы моих корешей. Я выкарабкаюсь сам. Бог мой кот, я же умный.

* * *

— Знаешь, если ты серьёзно ни разу в жизни не ходил в «Храм», ты многое потерял.

— Думаю, я и без того уже на всякое в жизни насмотрелся. Ты будешь что-то в КБ?

— Можно.

Я всё-таки урвал для себя один свободный вечер, чтобы провести его на полном лайте, проветрить мозги и прогуляться с тем самым пацаном из универа Ямайки, Никитой. Мы какое-то время переписывались — после того, как я познакомился с ним и его подружкой за универом. Это произошло в тот самый день, когда мы надрали задницу Виктору Каленковичу. Сам не помню, какая муха меня тогда укусила просто так взять и дать Никите ссылку на свою страницу. Или его подружке… вообще не помню, кто к кому в друзья добавился.

— Ты какой-то нервный, — произносит Никита.

У него волнистые темно-русые волосы и среди них пробиваются ядовито-зеленые пряди. Малыш-кучеряш.

— Всё нормально, — отвечаю ему.

Странно слышать подобного рода вопросы — так, как будто до тебя кому-то есть дело. По факту, мы с ним никем друг другу и не приходимся. Просто переписываемся. Уже месяц, но по мелочи.

— Тебе срочно нужно на исповедь…

— Чего?!

— «Туса у Иисуса». Пятого января в «Храме». Пойдёшь с нами?

— Пфф…

Мы поднимаемся на крыльцо магазина. Отворяю дверь. Никита топчется за мной.

— Знаешь, чего я хочу? — спрашиваю, когда мы оказываемся внутри.

— Чего?

— Эссе. И да, можешь не обсирать меня за то, что я пью эту мочу. Уже наслушался, спасибо, я в курсе…

— Я нормально отношусь к Эссе.

Оборачиваюсь и три секунды молча смотрю на него. Никита смотрит мне в глаза.

— Вау, — коротко отвечаю, изображая удивление.

— Меня на него Кенни подсадила.

— Ясно. Я тебе на Сбер скину, ладно? — достаю первую попавшуюся бутылку, пытаясь не задеть что-то лишнее и не разъебать тут всё случайно. Настроение ни к чёрту.

— В смысле? А… погоди, ты предлагаешь, чтобы я расплатился? — тараторит Никита, стоящий позади меня.

Кладу три бутылки в металлическую корзинку, которую он держит в руках, затем перевожу взгляд на его лицо:

— Мне семнадцать лет.

— Серьёзно?

— Ага. Давай, сколько тебе брать… — мои руки вновь тянутся к холодильнику, чтобы отворить дверцу в очередной раз.

— Стоп… Когда я успел упустить этот момент? — он расплывается в улыбке от внезапного удивления.

— Тебе сколько брать? — повторяю вопрос.

— Тоже три. Блин, ты выглядишь старше. Меня же не посадят за то, что я спаиваю малолеток?

— Блять, кто ещё кого спаивает. Кстати, про возраст… Держу пари, что когда мы подойдём к кассе… Пошли, короче.

— Мне тоже не дают своего возраста. Я выгляжу минимум на шестнадцать. У меня сейчас паспорт попросят. А я вообще взял его? Погоди…

У Никиты был слащаво-мелодичный голос. Вроде бы приятный, а вроде бы немного выводил меня из себя. Не знаю, почему я чувствовал себя немного раздражённым. Но, на удивление, Никита проглатывал каждую мою попытку проявить случайную резкость. И это симпатизировало. Возможно, раздражал меня не голос Никиты, а его способность прерывать полёт моих мыслей, буквально дерущихся в голове. Может, это было не так уж и плохо — изредка заставлять меня выныривать, отвлекаться от поисков самого себя в себе.

Молча смотрю на него, пока он роется в рюкзаке. Никита продолжает говорить:

— Когда ты подошёл к нам стрельнуть сижку, я подумал, что тебе лет двадцать. Я подумал, что ты с бакалавра. В смысле, у тебя лицо было такое знакомое, как будто я тебя где-то уже видел. Так-с, я нашёл паспорт, пошли…

— Так ты тоже почувствовал это?

Мы уже стояли в очереди к кассе.

— Что — это?

— Помнишь, в тот день, — я продолжал говорить, — я сказал тебе, что знаю тебя откуда-то.

— Да, у меня было что-то похожее, когда я увидел тебя. Дежавю какое-то.

— Врёшь. Ты сказал, что мы с тобой не знакомы и ты знать меня не знаешь.

— Документы можно? — спросила девушка, стоящая за кассой.

— Да, — Никита кивнул и протянул паспорт.

— Он серьезно выглядит младше, чем я?

Ну а как же иначе? Я не смог не вставить своего озорного словца. Девушка посмотрела на меня, а я ухмылялся, как обычно. Ухмылялся, как весёлый пиздюк.

Это была невысокая круглолицая брюнетка с причёской как у Евы. Она то ли засмущалась, то ли попыталась улыбнуться. Наверное, я ввел её в замешательство — быть может, она и хотела бы мне что-то ответить, но позади неё сидела какая-то особа за ноутбуком — отсюда я мог рассмотреть только её крупногабаритную задницу в обтягивающих светло-серых джинсах. Она так странно пыхтела. Наверное, эта была её начальница. Администратор зала или как их там правильно называют… Хер его знает, в общем.

Мы с Никитой выбежали из магазина и направились вниз по улице.

— Куда мы идем? Здесь, кстати, за дворами есть хорошее место, вон после тех гаражей, за детской библиотекой, — Никита показывал мне на что-то, а я вообще на него не смотрел.

— Нет. Давай мы… давай мы пойдем в другое место.

— Ну… ладно, — одобряюще кивнул он после коротких раздумий.

— А где твоя рыжая подружка?

— Кенни? С хахалем своим, наверное. Она, кстати, терпеть не может, когда её рыжей называют.

— Почему это?

— Ну, она же типа красная. Красный — это ведь не рыжий.

— Таки да.

— Кстати, год назад она пыталась мутить с этим Виктором. Ну, которого вы тогда…

— С Каленковичем? Стоп, вы же называли его законченным придурком…

— Ну, поначалу он казался ей нормальным. Он адекватно себя вёл, а затем начал поступать как полный мудак и абьюзер. Знаешь, бывают такие мальчики…

— Да, знаю.

И мы просто шли дальше, спускаясь параллельно съезду — по отгороженному бетонной изгородью тротуару, вдоль по склону. Я казался себе обессиленным, но где-то там, вдали, за пределами частного сектора таилось одно интересное место. Это было ненормально. Я будто бы не знал, куда иду, но ноги вели меня сами. В памяти что-то всплывало — какие-то картинки, миражи. Я будто бы не знал, куда именно направляюсь. Но помнил путь.

Я забыл о том, кто посещал это место вместе со мной. Я помнил эмоции предвкушения — те самые, которые проявлялись во мне, как только я пришел туда в самый первый раз. Помню, как мы сами придумывали байки и боялись своих фантазий. Беспокоились о том, что в этом доме, возможно, обитали маньяки, выходящие на охоту в ночное время суток. И мы старались никогда там не задерживаться. Мы с кем-то сюда приходили. Поначалу дико трусили, а потом оставались наподольше. И восхищались той атмосферой таинственности. Никто кроме нас не знал этого места. Никто кроме нас не прибегал туда. Никто кроме нас. Никто кроме меня и… кого?

Кроме меня и, кажется, Влада.

— Куда мы идем? — Никита буквально оторвал меня от этих мыслей.

Я вновь промолчал — всматривался в очертания сонного заброшенного завода и поодаль стоящих полуразрушенных домов. Я ощущал, как мои ноги начинают немного проваливаться. Мы проходили мимо заболоченной местности. Была зима, до Нового Года оставалось буквально четыре дня.

— Как Новый Год отмечать будешь, кстати?

— Мы планировали снять квартиру. Ну, нынешний бойфренд Кенни снимает квартиру.

— Она — твоя лучшая подруга?

— Да, можно и так сказать.

Никита шёл рядом, и я несколько секунд следил за тем, как его волосы покачиваются по инерции. Милые волнистые завитушки.