Мороз и солнце. pov Саша (1/2)

Это была пятница, и мы брели по дороге от школы. Егор Байдавлетов подобно несносному воронёнку шмыгал из стороны в сторону, цокал языком и что-то присвистывал себе под нос. Лиманский двигался ровным шагом, комментируя последние оценки по русскому языку напару с Барситоняном. Я зависал в телефоне, переписываясь с Беркут. Постоянно поправлял капюшон, поскольку он то и дело мешался, а иногда наоборот слетал так, что оголял половину башки.

Наша огроменная лужа у школы замерзла до такой степени, что теперь напоминала маленький каток. Но я рискнул заметить это лишь после того, как Егор Байдавлетов, разбежавшись, решил проехаться по ней до самого конца. В конце он пизданулся. Не удержался на том месте, где лед переходил в грубый асфальт. Мы остановились.

— Бля, Байда, ну ты даёшь! — посмеялся Самвел.

— Тебе снова четырнадцать лет? — с доброй издёвкой в голосе спросил Андрюха.

— Да ну чё! Прикольно же! — восторгался Байдавлетов, отряхивая задницу.

Я с теплой ухмылкой переводил взгляд с Егора на сообщения Евы и обратно. Блики солнышка мерцали на стекле смартфона.

— Мороз и солнце, — шепнул я себе под нос.

— Пушкина вспомнил? — спросил у меня Лиманский.

— А это разве Пушкин?

— Да брось ты, неужели забыл своего кумира? — удивился Егор.

— О чём это ты?

— Не знаю, воспоминания, — Байдавлетов с легкой улыбкой пожал плечами.

— Байда, колись, какие ещё воспоминания? — я делал вид, что просто прикалываюсь, поддерживая его незамысловатую тему, но если серьёзно, то меня действительно удивила его реакция.

— Да не знаю я. В начальной школе что-то затирали про тебя и Пушкина.

— Кстати, да, я тоже помню. У тебя кликуха была такая, — отозвался Самвел Барситонян.

— Какая?

— Пушкин.

— Андрюх, а ты об этом помнишь?

— Нет, не помню, — ответил мне Лиманский, а потом засмеялся, — мне кажется, у Байды какие-то галлюцинации.

— Не, он пиздит! Отвечаю! У Бельского была такая кликуха, точно вам говорю! Во, даже Самвел об этом вспомнил!

Егор всегда так нелепо пытался отстаивать собственное мнение, и таким образом за нами всегда оставалась возможность случайно перевести тему, чтобы Байдавлетов успокоился. К сожалению, в эту секунду мимо нас максимально неслышно промчался Щелкунов. Он свернул на тропинку за кустарниками — боялся, что мы приебёмся к нему. Но Байдавлетов всё-таки заметил его.

— А этот был Эйнштейном!

— Кто? — Самвел не заметил Щелкуна, он стоял к тропинке спиной.

— Щелкунов!

— А почему он был Эйнштейном?

— Я не помню, — Байда пожал плечами и оставил эту тему, — Санёк, а ты куда потом?

— К Еве.

— Ооооо, какая тема! Народ, если что — то я за. Мы давно с Евой не виделись. Слушайте, а когда мы в последний раз у неё зависали?

— Ты не понял, Егор, — ответил за меня Лиманский, — Ева ждёт только Сашку.

— Аааа… — Байда шмыгнул носом, — ну да, точно. У вас же шуры-муры…

Я вроде и захотел что-то произнести, но решил промолчать.

На перекрестке мы с Андрюхой свернули в другую сторону и дальше следовали вдвоём. Морозное солнышко впивалось в меня своими горящими лучами. Мне стало холодно. Нащупал в кармане перчатки. Мы шли дальше. Ноги не хотели меня слушаться. Я представлял себе, что просто провожаю Лиманского. Я ещё и сам не был в курсе того, куда я всё-таки направлялся.

Я чувствовал, что перестал переживать буквально пару дней назад. Но Байда всё испортил. Он намекнул мне о чём-то. Он заставил меня ощутить, что последнее воспоминание — это всё-таки не шутка. Этому было прямое доказательство, он же помнил. Помнил, как и Самвел. Ебучий случай, они так упорно закрывали глаза на то, что происходило в их отношении ко мне. Но какое-то сраное прозвище они всё-таки вспомнили. И я вновь чуть было не рискнул сломать себе голову.

— Андрюх… Покажи-ка мне свою руку.

— Какую?

— За которую я тебя куснул в начальной школе.

— Чего-о?

— А ты не помнишь?

— Нет.

— Как-то раз мы сидели в классе, и я сказал, что быть двинутым — это типа классно. Пургу всякую нёс… В общем, Тимур тогда разозлился, типа, блять… я ему намекнул, что он так и останется неудачником, если он «не двинутый», как и все остальные…

— Чего-о?! — Андрей оскалился в улыбке, полной недопонимания. — Сколько лет назад это было, Сань? Ты думаешь, я что-нибудь помню? Как ты вообще всё это запоминаешь?

— Я толкнул Тимура и хотел убежать, но ты схватил меня. И я укусил тебя за руку. И у тебя даже кровь пошла…

Лиманский поднял перед лицом свою ладонь и теперь пытался разглядеть ее. Взгляд его зацепил несколько маленьких шрамов, но со временем количество этих шрамов только увеличивалось — таких же маленьких, неровных, еле заметных белых линий.

— Хера себе у тебя память, Саш… — продолжал говорить он, осматривая свою руку.

— Ты вообще ничего не помнишь?

— Очень смутно. Это же была начальная школа.

— Может, этого вообще не было? И я просто свихнулся. Считай, что обкурился.

— Всякое возможно.

В течение нескольких минут мы продолжали двигаться молча.

— Нет, я всё-таки заебу тебя, уж прости, — я обогнал Андрюху, развернулся к нему лицом и следовал задним ходом, маяча перед его глазами.

— Бля, Сань, — я опять вызвал его смех, — иди нормально.

— Помнишь Тимура Лазарева?

— Естественно.

— Он ведь терпеть меня не мог. Помнишь?

— Ты серьезно? — Андрюха очень удивился моему заявлению, — нет. Мы с Тимуром дружили.

Я сразу же захотел возразить, но случайно запнулся, а потом развернулся обратно, и мы вновь шли плечом к плечу.

— Тимур хорошо к тебе относился. Да, я не спорю, он был довольно темпераментным…

— Он был ебучей сволочью, которая позволяла себе издеваться надо мной. Он был мудаком, Андрюх. Он был мудаком, прилюдно меня чморящим…

— Саш, а помнишь, ты рассказывал мне о том, что тебе нравится чувствовать перемены внутри себя? Неужели ты не помнишь, кто вылепил из сопливой лепешки того Бельского, с которым я теперь знаком?

Я молчал. Лиманский достал из рюкзака сижку, подкурил и продолжил говорить:

— Возможно, что я вру тебе, когда говорю, что плохо помню начальную школу. Но я забыл не потому, что всё это осталось в прошлом, а потому, что я не могу поверить, что тот Сашенька, которого я знал в детстве, и тот Бельский, с которым я теперь дружу, один и тот же человек.

— Андрюх, я облажался. Только теперь до меня доходит… Тимур был тварью низкого сорта. Он… блять, он понтовался за счёт того, что был гораздо сильнее… Помнишь, ему ничего не стоило просто взять и повалить меня на асфальт, чтобы испинать ногами? Ты отлично об этом помнишь. Ты и сам был одним из тех, кто…

— Бля, Саш, это был стадный синдром. Если бы я мог осознавать, что я делаю, когда я потакал Тимуру… Я был таким глупым мальчишкой, но…

— Сейчас ты выгораживаешь Тимура, а вообрази-ка себе, через какой ад мне пришлось проходить? Я каждый раз боялся заходить в школу, потому что я знал, что вновь начнётся эта история. Я заходил в школу и чувствовал, как все смотрят на меня и видят чмошника…

— Зачем ты копаешься в прошлом? Тебе мало того, что в настоящем тебе и без того все жопу вылизывают? Тебе мало внимания, которое осыпалось на твою белобрысую головушку? Разве это не похоже на то, что…

— Да ни на что это не похоже. Развесёлая жизнь на похуях… Стань смелой тварью, подобной Тимуру — и вот теперь ты принят в наши круги. Забей и продолжай кайфовать от жизни, стирая свои мечты, затаптывая в грязь свою истину… И лишь тогда ты будешь любим. Стань одним из них. Делай всё, чтобы не прослыть странноватым и жалким. Стыдись своей природы. Живи так, чтобы над тобой больше никто не смеялся. И найди укромное местечко на дне своей сгнившей души, чтобы сидеть там и тихонько посмеиваться над самим собой, так и не найдя пристанища, поскольку ты уже превратил свою жизнь в пьяное шоу, в карнавал вечной молодости…

— Боже, Сань… Ты ещё стихи писать начни… Заново…

— Заново?

— Ну да.

— Я думал, что ты и об этом забыл. А знаешь, что самое прикольное? Раньше меня не особо-то и пугала возможность прослыть сопливым. Я был уверен в своей правде. Правда других людей казалась мне поверхностной, рождённой больным стадом, самой дешёвой на свете. Теперь же единственное, что коробит меня — шанс прослыть хлюпиком сопливым. Признать свои истинные чувства. Встретиться с собой настоящим. Андрюх, это я без стёба сейчас говорю, без приколов. Так что никаких стихов…

Когда мы проходили мимо парка, мне вдруг позвонила Ева. Мы зависли. Я уселся на скамейку — словно хотел растянуть этот момент, ибо не всё мы с Андрюхой обсудили, а до её дома оставались считанные метры. Не хотелось прощаться с Лиманским, так и не окончив разговор. Я болтал с Евой и смотрел на Андрюху — он почему-то уселся на противоположную скамейку. И теперь мы смотрели друг на друга.

Я будто бы и не старался слушать, о чём она пыталась со мной сплетничать. Лиманский всё это время смотрел мне в глаза, наблюдая за тем, как я отвечаю в телефонную трубку. Я завершил вызов, но мы так и остались сидеть на разных скамейках, друг напротив друга.

Андрей к тому времени уже закурил очередную сигарету, и я, нащупав пачку в кармане, вытянул свою. Лиманский смотрел на меня и посмеивался.

— Хули ты смеёшься? — сказал я громче обычного, чтобы он расслышал, ведь мы сидели где-то в метрах шести друг от друга.

— Я просто смотрю на хлюпика сопливого.

— Чего-о?! — я рассмеялся.

Андрюха всегда подробно запоминал мои слова. Жаль, что у меня не было возможности знать его настолько же близко — понимать, каким образом он умудряется так ловко совладать со своими чувствами, например. Оставаться спокойным даже в откровенно херовых ситуациях. Мне казалось, что его истинные мысли никогда не будут раскрыты даже передо мной.

— Хули я хлюпик, эй?!

Он улыбнулся, но ничего мне не ответил.

— Слушай, эй! Я с тобой ещё не разобрался… по поводу Алиски.

— С чем это, ну-ка? — попытался предъявить он мне. Или только готовился что-то предъявить, или это я собирался предъявить ему за что-то… Сам того не понял.

— Какого хера ты сказал «давайте пошустрее»?

И он уставился на меня. Затем закатил глаза наверх, посмотрел на небо — такое чистое, по-зимнему свежее. Он ухмылялся. Я тоже улыбнулся в ответ, не прерывая внимательного наблюдения за ним.

— Ну и? Скажешь мне что-нибудь?

— Бля, Сань, да ты в себе разберись сначала…

— Легко сказано… Разобраться, блять, в себе...

Мои последние слова остались неуслышанными, ибо я пробормотал их для себя. Однако я не мог смириться с произнесенной им очевидностью. Казалось, слова его стали свидетельством моей собственной слепоты. Чистой глупости.

Блять.

— Андрей, вот уж ты блять сваха! — выпалил я на одном выдохе.

— Конечно, — тише обычного произнёс он.

— Нашёл себе, блять, героев драмы, — я не прекращал давиться смешками после каждого собственного слова.

— Ага, — он продолжал кивать, наблюдая за моей физиономией.

— Ямайка что-нибудь узнает — получишь.

Он едва ли слышно рассмеялся.

Поразительно просто. Иногда не требовалось излишних пояснений, чтобы Лиманский понял меня. Видимо, он был единственным, кто проникал в мою суть гораздо глубже, нежели все остальные. Думая об этом, я рассматривал собственные ладони, запястья — думал, вот же чёрт, однажды мы с ним дрались, задирали друг друга, испытывали взаимную неприязнь. Я сидел и размышлял — кто бы мог подумать, что однажды мы станем друзьями?