Ротманс с жёлтой кнопкой. pov Саша (2/2)

— У тебя шапка с прядями прикольно сливается.

Шапка у него была зеленая, и она будто бы расползалась по голове вниз. Такое впечатление создавалось, потому что у него были зелёные пряди.

— Есть такое. Я специально под цвет подбирал.

— Я испытываю такое странное чувство, знаешь…

— М? — переспросил он.

— Словно я могу рассказать тебе самый охрененный секрет в своей жизни, и ты нормально к нему отнесешься. Я… очень редко такое испытываю.

— Кенни об этом же говорит. Она говорит, что я умею слушать. Стоп, куда мы идем? Мне кажется, я утону, — Никита случайно ухмыльнулся, смотря себе под ноги, но он продолжал следовать за мной.

— Ты не утонешь. Иди вот по этим перекладинам. Держи равновесие.

Мы приближались к заброшенному дому. К месту, которое жадно тянуло меня к себе. Я понятия не имел, почему меня так тянет.

— Ты был здесь когда-нибудь? — зачем-то спросил я у Никиты, когда мы дошли до крыльца.

— Нет. Я вообще в эти дебри никогда не заходил. Слушай, как любопытно… Здесь довольно атмосферно. Ну, типа, то самое место, куда можно спрятаться, буквально выбежать за черту города и посидеть в одиночестве, обдумать свои мысли, — Никита оглядывался по сторонам, топая ногами по крыльцу.

— Ладно, пойдем.

— Погоди. Может, покурим?

— Внутри покурим.

* * *

Здесь было довольно мрачно — в помещение не поступало достаточно света. Я уже подозревал, что обратно, когда стемнеет, нам придётся идти максимально осторожно. А стемнеть должно было часа через два так точно. Сейчас фонарик не понадобился — я быстро нашёл взглядом лестницу и позвал Никиту за собой.

Мы поднялись на второй этаж. И я замер. Три двери. Они выглядели чертовски знакомыми. Две из них были оставлены нараспашку. А та самая, у которой я сразу же остановился, когда мы поднялись, оказалась заперта.

— Да как так-то? Блять, — я несколько раз подёргал ручку, а затем просто плюнул себе под ноги.

Хотел психануть и разъебать здесь всё на свете.

— Что такое?

— Я думал, что дверь открыта. Какого хера она заперта?

— А она должна была быть не заперта? — спросил Никита.

— Блин, по факту, она должна была быть не заперта. Наверное. Блять, — я начал всё осматривать.

Я заглянул за каждую дверь, прошёл в другие комнаты. Я бродил, копошась ногами в кусках содранных со стен обоев, в груде мусора. Я не понимал. Я как будто точно знал, где может быть ключ. Я будто бы был уверен, что найду его, так или иначе.

— Я помню, что кто-то мог узнать… И мы несколько раз меняли место, чтобы никто не нашёл…

— А почему вы не носили его с собой?

— Бля, хороший вопрос…

Я вышел обратно, замер у лестницы и принялся осматривать все щели над дверным проёмом. Однажды мы прятали его здесь, я был уверен. В конечном итоге пришлось просить Никиту искать вместе со мной — он подсвечивал мне фонариком, а я достал свой ключ от дома и принялся запихивать его в щели в надежде наткнуться на что-то. Но тщетно.

Меня осенило только под конец. Это было не последнее место.

— Стоп. Кажется, я что-то помню.

— Например?

— Погоди. По-до-жди.

Я вернулся к первой двери, нагнулся и начал осматривать деревянный пол. Увидел еле заметную щель с маленьким гвоздиком — он был вбит в пол практически целиком, но за него можно было уцепиться. Я потянул за гвоздь…

— Да ни хрена себе! В смысле? Как я это сделал?

Давненько никто не видел меня с такой улыбающейся миной. Я напоминал полудурка. Никита едва ли сдерживал смех, пока наблюдал за тем, как я выплясывал с ключом в руке.

— Как я это сделал, объясни мне?

— Ты экстрасенс.

— Нет, я нихера не экстрасенс, в том-то и прикол. Бог мой кот, как я это сделал?

Я оббежал ещё раз всё помещение.

— Сука! — я прыгал и радовался. — Как я это сделал? Откуда я знал?

Я вставил ключ в замочную скважину и пару раз провернул против часовой оси. Дверь поддалась. Вдохнув полной грудью, я распахнул её. Осмотрел помещение. Господи, тот же самый диван, те же самые стулья, стол… Плакаты на стенах, какие-то записи маркером, пустые пивные банки… Подоконник. Я почему-то сразу же подбежал к окну.

Я осмотрел подоконник и заметил пепельницу.

Пепельницу с тремя окурками. Я внимательно осмотрел их фильтры. Господи, да это же был Ротманс. Это был Ротманс с желтой кнопкой. Я взял один бычок и провертел его в пальцах. Такое чувство, что он пролежал здесь недели три, не больше. По ощущениям, он был как будто бы совсем недавно скуренный. Я перевел дыхание. Сначала мне показалось, что ноги перестали меня держать. Никита стоял за мной.

— Он здесь был. Недавно.

— Кто — он?

— Хрен его знает.

Я отбросил бычок обратно в пепельницу и упал на диван. Я смотрел в потолок, а Никита тем временем уже доставал первую бутылку. Он подал мне её, затем взял свою и открыл, избавив её от крышки.

* * *

— Получается, ты дружишь с девочкой, в которую влюблён?

— Получается.

Мы выпили по две бутылки. У Никиты ещё оставалось что-то там на дне, а я потянулся за третьей. Чувствовал, что впадаю в состояние некой эйфории. Я был абсолютно расслаблен. Я будто бы находился дома. Или был как дома.

— Наверное, это очень херово, когда ты дружишь с тем, в кого влюблён.

— Есть немного, но я смирился.

— Слушай, тебе не жарко? А, блять… Я всё время забываю, что мы не на улице, но как бы на улице, это же заброшенный дом.

— Что?

— Блять, чепуху несу. Не обращай внимания.

Мы выкурили половину пачки.

— Ротманс. Он курил Ротманс.

— Кто?

— Блять. Как я мог вспомнить, что он курил Ротманс? Я даже не знаю, о ком говорю.

— Кем он тебе приходился?

— Кто?

— Тот, кто курил здесь Ротманс. Тот, кто мог здесь быть.

— Если бы я мог вспомнить… У меня… Я даже не знаю, как это можно объяснить.

— Ты потерял память?

— Хрен его знает. Получается, что так. Я подозреваю тех, кто мог быть к этому причастен. Типа как знаешь, после какой-то жестокой травли или ситуации твой мозг начинает словно прятать от тебя эти фрагменты памяти. Чтобы ты не мог возвращаться в это прошлое. У тебя были проблемы в школе?

— Явных не было. Наверное. Не помню, чтобы надо мной издевались или что-то вроде того. Я был скорее каким-то невидимым. Самым незаметным мальчиком класса. Знаешь, таким, типа… Сейчас я покажу тебе фотку в паспорте, — Никита нагнулся к рюкзаку.

* * *

— Я уверен, что об этом знает Лиманский. И нагло скрывает…

— Кто такой Лиманский?

— Андрюха, — кивнул я в полной уверенности того, что меня понимают.

— Какой ещё Андрюха?

— Ясное дело, Лиманский… — я снова кивнул.

— Бля…

— Ты чё, не знаешь Андрюху?

— Нет. Ты мне о нём не рассказывал.

— Я не рассказывал тебе об Андрюхе? Как так? Он же мой самый лучший друг… Нихрена себе. Как я мог не рассказывать тебе об Андрюхе?

— Да ты вообще ничего толком о себе и не рассказывал.

— А с хера ли я тогда позвал тебя сегодня с собой?

— Потому что мы давно планировали увидеться, камо-он.

— Господи… Блять, как это странно… Ладно, показывай свою фотку, — произнёс я, только сейчас заметив, что всё это время Никита пытался выкрасть момент и подсунуть мне под нос свой паспорт.

* * *

— Вот есть у тебя лучший друг и кажется, что ты всё на свете можешь ему выложить… И лишь он приходит тебе на помощь в самых херовых ситуациях. Но есть темы, которые никогда не будут озвучены для него. Потому что ты будто бы заведомо знаешь, что он не ответит тебе правдиво. Это же твой лучший друг, — я продолжал нести пряный бред, желая просто выговориться.

— Почему?

— Он ведь должен тебя поддерживать. Уберегать от чего-то.

На улице стемнело. Комнату озарял один только фонарик, включённый на телефоне Никиты — он оставил его на подоконнике. В мусорном пакете под ногами валялись шесть пустых банок. Я говорил это в пустоту, но в то же время старался, насколько мой пьяный мозг позволял, достаточно чётко формулировать мысли, чтобы Никита понял, о чём я пытаюсь ему донести.

— У меня такое с Кенни. Половина нашей группы смеётся за её спиной. Они считают её… девочкой лёгкого поведения и алкашкой. Ладно, не только они. Многие. Она спрашивает у меня о том, что о ней говорят. А я молчу. Говорю, что всё в порядке. Говорю, что никогда такого не слышал.

— Порой очень полезно контролировать то, что и кому ты говоришь.

— Может быть, твой друг старается уберечь тебя.

— Он не убережёт меня от самого себя.

— А каким образом ты можешь себе навредить? — Никита потянулся к полупустой пачке сигарет и достал себе предпоследнюю.

— Не знаю. Совсем шизануться. Получить справку о том, что я шизик. Числиться психически больным. Человеком с раздвоением личности.

— У тебя просто загон. Когда я был в твоём возрасте, я переживал что-то подобное…

— Господи, ты старше меня всего на два года.

— На три, — кивнул Никита перед тем, как поджечь сигарету, — мне уже двадцать. Недавно исполнилось.

— С прошедшим.

— Спасибо.

Мы переглянулись, а затем я опять уставился в потолок.

— Ну, на три. Это не меняет сути.

— Камо-он… то, с каким мироощущением живет человек в семнадцать, кардинально отличается от ощущения себя и мира, когда тебе исполняется двадцать. Ты просто переживаешь самый сложный этап, но он пройдёт, рано или поздно. Может быть, тебе вообще не стоит лезть в эти воспоминания.

Его мелодичный голос сменился на твёрдый и более строгий. Впервые заметил такую несвойственную человеку смену — обычно на пьяную голову мои пацаны раскисали. Начинали плакаться о чём-то. Ныть, как трусы несчастные. Думаю, именно сейчас я походил на кого-то подобного. А Никита держался. Он будто бы внутри был гораздо смелее и твёрже, чем казался на самом деле — со своей хрупкой внешностью, осторожными телодвижениями — такими лёгкими, буквально танцующими, когда он находился где-то среди людей.

— Иногда мне кажется, что я посеял там что-то родное. Оставил то, что уже никогда не восполнить, — я продолжал мямлить, закрыв глаза.

— Что, например?

— Чувство любви и доверия кому-либо.

— У тебя же есть девушка.

— Я об этом говорил? — пришлось вновь открыть глаза.

— Да, — Никита затянулся сигаретой.

— Это немного другое.

— Вряд ли для меня это было бы чем-то другим, если бы Кенни ответила мне взаимностью. Мне кажется, любовь — это и есть полное доверие.

— Почему ты не найдёшь себе девушку?

— Я живу по такому принципу — либо всё, либо ничего. Всё, что мне в последнее время попадается, больше относится к разряду «ничего».

— А Кенни — это всё?

— Типа того. Но я уверен, что можно найти что-то похожее. И поэтому я не отчаиваюсь. А просто найти кого-то, чтобы поебаться — это не особо прикольно, знаешь? Мы с Кенни уже давно не обсуждали это. Она и понятия не имеет, что меня до сих пор к ней тянет. Либо всё-таки чувствует.

— Они всегда всё чувствуют, — я кивнул.

— Ещё и дразнит меня… Говорит, что я завидую, когда пытаюсь отвадить её от очередного мудака. И у меня возникает вопрос: она имеет в виду, что я завидую ей, потому что у неё всегда получается подцепить понравившегося мальчика, или завидую всем этим мальчикам, потому что у них есть возможность трахать её, а у меня — нет?

— Ой, какие дерзкие выражения…

— Ой, от кого я это слышу…

— Ты такой другой, когда ты пьяный…

— Ты просто плохо со мной знаком…

Никита какое-то время бродил взглядом по противоположной стене и по итогу закрыл глаза. Я почувствовал, что ещё немного, и я тоже отключусь. Именно ради этих моментов я и любил выпивать. Когда ты не таишь в себе этот поток мыслей, этот груз, а вываливаешь его наружу и находишь понимание. Схожесть во мнениях. Ответы на самые важные вопросы. Приходишь к осознанию того, что когда-то и ты был в чём-то прав. Просто в силу возраста никто тебя не понял. И все оказались против тебя. И ты тоже решил выбрать их сторону. Повёлся за стадом, считая себя сопляком. Считая свои истинные мотивы чем-то слишком сладким и дешёвым. Считая себя глупым святошей в розовых очках.